Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

— Ритуал требует жертвы, — перебил его Кассиан, и его голос стал жестким. — И жертва будет принесена. Триста тысяч душ — этого достаточно, чтобы питать нас веками. Мы, Архитекторы, станем бессмертными хранителями их памяти, их голосов, их судеб. Кто, если не мы?

Видение сменилось снова, и я увидел площадь перед Библиотекой, ту самую, на которой мы стояли полчаса назад, но теперь она была заполнена людьми. Тысячи и тысячи жителей Эфир-Града стояли плечом к плечу, взявшись за руки и образовав гигантский круг, в центре которого парило Сердце. Они пели ту самую семинотную мелодию, которую я слышал у Ворот, и лица их были спокойными, умиротворенными, даже радостными. Они не знали. Они верили, что обряд Единения сделает их бессмертными, растворит в музыке, подарит вечный покой. Им обещали это Архитекторы, которым они доверяли. И они пели громко, вдохновенно, вкладывая в мелодию всю свою веру, всю свою надежду, всю свою любовь.

А потом Кассиан, стоявший на балконе Библиотеки, поднял руку. И нота изменилась.

Я видел все в деталях — настолько ярких, что хотелось зажмуриться, но я не мог, потому что это была не картинка перед глазами, а запись, вплавленная прямо в мозг. Видел, как частота, на которой пели жители, сдвинулась, всего на полтона, на долю секунды, но этого хватило. Сердце отозвалось уже не гармонией, а диссонансом, резким, болезненным, рвущимся наружу. Видел, как люди на площади начали падать, но не мертвыми, а застывающими, как мухи в янтаре, их тела окутывались голубоватым свечением и останавливались, замирали в тех позах, в которых мы нашли их двести лет спустя. Видел, как их души — нет, не души, а их голоса, их личные частоты, вытягиваются из тел и втягиваются в Сердце, словно вода в воронку. И видел, как Архитекторы на балконе — все двенадцать — остались стоять, невредимые, защищенные какой-то резонансной сферой, и лица их выражали не ужас, а удовлетворение. Кассиан улыбался.

А потом город начал кричать. Триста тысяч голосов, запертых в резонаторе, кричали одновременно, и этот крик был тем, что тартарианцы позже назовут Великим Диссонансом, не природный катаклизм, не случайность, не ошибка эксперимента, а спланированное, хладнокровное массовое убийство, превращенное в ритуал ради бессмертия двенадцати человек.

Я отдернул руки от панели с такой силой, что опрокинул кафедру. Пластина с лязгом упала на пол, проектор погас, но образы все еще стояли перед глазами, как выжженные каленым железом: улыбающийся Кассиан, падающие люди, свет, гаснущий в их глазах, и крик — бесконечный, нечеловеческий крик, который длился двести лет и который я теперь не мог заглушить никакой Сферой Тишины.

Серафина бросилась ко мне, опустилась на колени, схватила за плечи. Ее лицо было белым как полотно, губы дрожали, но голос, когда она заговорила, был твердым — тверже, чем я ожидал:

— Я видела. Я стояла рядом, и проектор транслировал не только тебе — я тоже видела. Калеб, это было... они убили их всех. Всех до единого. Не ради выживания, не ради спасения, а ради власти. Ради бессмертия.

Скит, стоявший чуть поодаль, медленно опустился на читательскую скамью. Его глаза, обычно хитрые и насмешливые, были пусты, а руки, сжимавшие эхо-глушитель, дрожали, как у столетнего старика. Он открыл рот, закрыл, потом все-таки выдавил:

— Двенадцать ублюдков. Двенадцать мерзавцев. И они все еще живы. Питаются Сердцем, как черви трупом. И мы, мы наверху, поклоняемся им, строим им храмы, поем им гимны.

— Не мы, — поправил я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, плечо снова кровоточило, а перед глазами все еще стоял образ улыбающегося Кассиана, но внутри, в том самом резервуаре диссонанса, где обычно плескались страх и сомнения, теперь горел холодный, чистый огонь ярости. — Мы никогда им не поклонялись. Мы с ними боролись, каждый по-своему. Ты — контрабандой и саботажем, Серафина — подпольной войной «Шепота Искр», я охотой за их прихвостнями. Но теперь у нас есть нечто большее, чем просто желание насолить системе. У нас есть доказательство. У нас есть знание. И у нас есть цель – остановить Сердце, освободить души и сделать так, чтобы Кассиан и его друзья ответили за все, что они совершили.

— Ты хочешь убить бессмертных? — Серафина горько усмехнулась. — Звучит как название дешевого романа.

— Я ненавижу дешевые романы, — ответил я, поправляя очки, которые съехали набок во время сеанса. — Поэтому мы не будем убивать их поодиночке. Мы отключим источник их силы, и тогда они станут обычными стариками, которые прожили на два столетия дольше положенного и которым давно пора на покой. А теперь давайте искать информацию о том, как это сделать. Скит, вы сказали, что читаете технический тартарианский. Ищите секцию «Энергетические системы» или что-то подобное. Серафина, проверь верхние ярусы, может быть, там есть административные записи. А я пока приведу себя в порядок и попробую еще раз воспользоваться проектором, только на этот раз более прицельно. Без погружения в историю массовых убийств, если получится.

— А если не получится? — спросила Серафина.

— Тогда я увижу что-то еще настолько же ужасное, — ответил я. — Но ужас, в отличие от смерти, — штука преодолимая.

Глава 18

Мы покинули Библиотеку, когда эхо-фонари на ее сводах начали менять цвет с дневного золотистого на вечерний янтарный — древний механизм, который, как и все в Эфир-Граде, продолжал работать, подчиняясь ритму, заданному два столетия назад. Скит предложил устроиться на ночлег в одном из прилегающих к площади зданий, бывшем административном корпусе Гильдии Техник-Магов, чьи кабинеты, выходившие окнами прямо на Сердце, все еще хранили остатки мебели и даже работающие эхо-светильники. Мы выбрали комнату на третьем этаже, достаточно просторную, чтобы разместиться втроем, и достаточно высокую, чтобы держать под наблюдением площадь и парящий над ней кристалл. Из окна открывался вид на Сердце, которое в ночном режиме светилось мягче, приглушеннее, но продолжало пульсировать все в том же ритме, семь нот, бесконечно сменяющих друг друга, как волны прибоя.

Скит, сославшись на усталость и боль в боку, завалился в углу на груду старых гобеленов, которые он стащил из соседнего кабинета, и через пять минут уже храпел — с тем же характерным присвистом, что и все предыдущие ночи. Мы с Серафиной остались у окна. Я сидел на перевернутом ящике из-под архивных пластин, Серафина стояла, прислонившись спиной к косяку, и