Друид. Вне времени - Виктор Молотов

сказал я. — Он ждал вора с отмычкой. Думал, из родового железа выточат ключ, и чужак пройдёт нашу границу, как свой. А Норов сделал по-другому. Мы полагали, что нож станет ключом. Вышло иначе: он вырастил из него дверь!

— Дверь? — Ярина подняла на меня глаза.

— Якорь. Точку, к которой можно прийти издалека, — объяснял я, хоть сам до конца и не верил, что такое возможно. Впрочем… Чему я удивляюсь? В этом мире можно создать и такое. Коридор через пространство. Как это можно назвать? Вариант только один.

Портал…

— Помнишь мой запечатанный тайник, из которого исчезли накопители? — спросил я. — Печати целы, дёрн не тронут, добра нет. Я тогда записал себе строку со знаком вопроса. Вот и ответ на неё. Их школа, видимо, умеет ходить через закладки. Кладут вещь-якорь по ту сторону любых стен, а после приходят прямо к ней, минуя любые стены, межу и караулы. Тенелист так выгреб мой тайник. А теперь такой якорь растят из железа моего рода, чтобы наша земля признала его своим и не подняла тревоги. Дверь пронесут внутрь чужими руками. А уж кто через неё войдёт и сколько их будет, решать станет Норов.

— Это как берлога с двумя выходами, хозяин? — прогудел Миха. — Зашёл в одном лесу, вышел в другом?

— Вроде того, страж, — кивнул я. — Только второй выход враг задумал вырыть посреди нашего дома.

Все помолчали, переваривая услышанное. Потом Миха отозвался снова.

— Пусть проносят, хозяин! — проревел он. — Я лягу у этой двери и буду ждать. Даже если мне это будет стоить самого существования!

— Ляжешь, страж. Только сперва её надо найти, а с этим будет сложнее всего, — я обвёл взглядом притихшие огни. — Гулянье… Посыльному велено поспеть к гулянью. Нынче Тотемная неделя, гуляет вся губерния, от Волгина до последней деревни. Ярмарки, столы, храмовые дворы. Куда он везёт шкатулку, образ не сказал.

— Он не знал, — тихо проговорила Ярина. — Разведчик мой дальше порога не пошёл. Сил не хватило. Он и так отдал больше, чем в нём было.

Она осторожно, двумя ладонями укрыла уголёк, и я не стал спрашивать, что она собирается с ним делать. По её лицу было понятно, что у неё на него свои планы. Своих работников она растила из собственной маны, и хоронить их ей предстояло тоже самой.

Скорее всего, она сделает то же, что делал я ранее с духами. Даст ему переродиться, чтобы смерти с этим стражем, как таковой, и не случилось.

— Он сделал главное, — сказал я ей. — Мы знаем про дверь до того, как её открыли. На войне за такое знание платят целыми полками. Отнеси его домой, Ярина. Он своё отслужил. Сделай так, чтобы наш помощник получил всё, что ему необходимо.

Она кивнула, не поднимая на меня глаз, и растворилась в тёмной листве так же беззвучно, как пришла.

Дальше я говорил уже с духами, и говорил языком приказов. С этой ночи ни одна вещь не пересекает границу, минуя досмотр. Обозы, короба, почта, любая доска и любой свёрток — всё, что въезжает и вносится, проходит через Тишь, а следом через меня, Ярину или, на крайний случай, через Данилу с его жаром.

— Дерево с чужим волокном, металл с живой сердцевиной, шкатулки с двойным дном. Найдёте похожее — не трогать, не вскрывать, звать меня, где бы я ни был. О подозрительных людях передавать мне сразу. Лучше я потрачу время на ложную тревогу, чем допущу ошибку, — заключил я.

— Услышал, хозяин, — прогудел Миха за всех.

Совет расходился молча. Огни утекали в чащу ручьями, лешие лениво, как старики, покинули место встречи, и вскоре поляна опустела, только примятая трава помнила, сколько народу здесь стояло. Я шёл к дому через ночной лес, и слово из чужого образа так и осталось в моей голове.

Теперь об этом я буду думать долго. Сделаю всё, чтобы нападение врага не осталось незамеченным.

Гулянье. Как всё идеально совпадает. Тут ведь ко всему прочему привязывается ещё и Тотемная неделя. Губерния гуляет в любой день, какой ни выбери, чья-то дверь могла уже ехать к моему порогу в дорожной шкатулке. Оставалось досматривать, ждать и надеяться, что думаю я об этом попусту.

Но, к сожалению, обычно такая интуиция меня не подводит. Ждать беды стоит — и это факт.

Это я ещё со своей прошлой жизни знаю, по опыту.

Чувствую, много событий намечается в ближайшее время. Все враги сделают свои ходы. И сделают это в самый неудобный момент.

Единственное, что мне остаётся — ждать и готовиться.

Я им не проиграю.

* * *

Утро шестого дня праздников началось с того, что за мной пришёл Мох.

Старый дух возник у крыльца, когда я допивал чай, и мотнул рогатой головой в сторону соснового бора. Дозор, поставленный на совете, принёс первую находку. И дух намекнул, что взглянуть на неё мне стоит своими глазами. На словах такое не опишешь.

Мох просто довёз меня до сосен и остановился у свежей канавы, которую рабочие копали вчера под сток от нового нервного корпуса. Сами корпуса были уже готовы, но оставалось ещё много работы: водоснабжение и прочие коммуникации между корпусами.

Вырытая канава меня жутко заинтересовала. Создавалось впечатление, что из неё дышала… земля?

Иначе я сказать не мог. Над разломанным пластом, где лопаты вскрыли тонкую каменную корку, стояло едва видимое дрожание воздуха, и из глубины тянуло вверх сухой прохладной струёй.

Я присел на корточки и подставил ладонь. Воздух шёл лёгкий, чистый до звона, с далёкой смолистой ноткой, и грудь от одного вдоха расправлялась сама. Будто лёгкие наполнялись во всю ширину. И становилось от этого воздуха так легко, что и словами не описать.

Чутьё моё видело под канавой жилу, тонкую светлую нить, уходящую в глубину, к тем же пластам, из которых били мои ключи. Только по этой жиле земля гнала не воду.

А сам воздух!

Я и не знал, что такое возможно. Но не стоит забывать, что в этом мире возможно всё.

За Гладышевым я послал немедленно, и профессор явился менее чем за час, в накинутом на плечи сюртуке, с недопитым чаем в руке. Опыт он поставил первым делом, свой, университетский. Достал из кармана свечу, запалил и поднёс к струе.

Пламя у меня на глазах выпрямилось и загорелось ярче, ровным белым язычком, какого от обычной свечи не дождёшься.

— Ну-с, — сказал Гладышев с удовольствием. — Горению способствует, копоти не даёт. Как говорят, голубчик, у нас в университете: «Дыхание — это тоже горение,