Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Не рвись сломя голову, — попросил Хрюша, — будь осторожна.

— И ты береги себя, начальник! — Она схватила его ладонь обеими руками, прижала к груди и отпустила.

Не разглядеть под платком было, улыбнулся ли атаман, а только потеплел его взгляд. Он кивнул ей и отошёл неслышно.

Тихий стук копыт нарушил ночную тишь, но сырая, пропитанная водою земля глушила топот. Ближе отряд, чем кажется, скоро здесь проедет.

Демира почувствовала, как разливается тянущая, маятная боль внизу живота да недосуг было в себя вслушиваться. Посветлело вокруг от пламени факелов скачущих всадников и от луны, вышедшей из-за туч так вовремя.

Мчавшее войско не увидело вымазанных грязью канатов, натянутых поперёк дороги на высоте локтя. Кони, идущие первыми, споткнулись, упали, ломая ноги, выбрасывая из седел всадников, а ехавшие следом не успевали сдержать бег своих лошадей, падали на передних. Ряды смешались, мгновенно на дороге образовалась свалка.

— Бей! — раздался зычный голос атамана, и отряд сорвался с мест.

Дождь стрел обрушился на государевых солдат. Точно рождённые из лунного света, из-за холмов выскочили воины, сверкнуло железо обнажённых мечей. Демира кинулась вперёд, закричала, врубаясь в самую кашу.

Звон клинков, рёв, брань и предсмертные крики взлетели в небо, застонала земля под тяжестью тел.

Демира разила и отражала удары, ругалась, слала проклятия в ослеплении битвой. Вдруг острой болью полоснуло по животу, и она отпрянула назад, выдернув меч из тела поверженного противника. Бросила быстрый взгляд вниз, коснулась рукою. Нет, цела, не ранена, лишь доха прорезана, лохматый мех торчит из распоротой шкуры.

Почувствовала, как тёплая кровь потекла по ноге. Не хватило тряпок, промокли. Вот отчего боль вступила! Луна и память правят той болью и кровью той. "Промокнут штаны, мужики увидят", — подумала Демира, и тут же стыд уступил место ярости.

Что с того, если увидят? Она ли повинна в том, что родилась женщиной? Её ли прихоть быть здесь, на сырой, грязной дороге? Она сейчас бы дожидалась рассвета, облачаясь в белые одежды, возлагая на голову золотой жреческий венец, если бы убийцы не ворвались в её деревню и её жизнь!

Вскричав отчаянно и зло, она бросилась вперёд, схлестнула клинок с чужим мечом. Противник точно стальной рукой сжимал оружие, отразил её атаку, назад отбросил. Она едва на ногах удержалась.

— Стой, Демира! — раздался властный окрик. — Остановись! Опусти меч!

— Хрюша! — глухо выдохнула она.

— Совсем обезумела, своих не видишь? — в его голосе укор прозвучал, а в глазах восхищение вспыхнуло. — Троих в щепки искрошила! Всё, кончен бой! Хлопцы раненых добивают.

— Живые есть? — прохрипела она. — Чтоб на ногах стоять могли?

— Коль надо, поищем, — не возражал атаман. — Суд вершить желаешь?

— Душа горит!

— Передохни, — предложил он, — успеешь ещё поквитаться.

Разбойники разжигали костры, обыскивали трупы убитых, забирали оружие, деньги; кто сапоги с мертвяка стаскивал, кому мундир приглянулся. Атаман подвёл к огню свою ученицу, отдал ей бурдюк с медовухой. Демира сбросила доху, вот только мёрзла, а теперь жарко стало. Кто-то из товарищей сунул ей в руку кус хлеба. Она вытащила зубами пробку и жадно глотнула из горлышка. Задохнулась, столь крепким показалось питьё. Откусила хлеба, съела, потом отпила ещё медовухи.

Затихли предсмертные вопли добиваемых солдат и храп издыхающих лошадей. Одни разбойники взялись свежевать конину да набивать седельные мешки мясом. Другие кошели с золотом собирали, оружие сносили в одно место, бурдюки с вином отвязывали, сумы с припасами, убитых с дороги стаскивали и бросали за холмом. Работа всем нашлась, много вражин положили, славно покуражились. Устали волочь мертвяков, взмокли от пота, поскидывали верхнюю одёжу. Подтягивались потихоньку к костру, где Мирон жарил конину, а рядом сидела притихшая, уже изрядно пьяная Демира.

Она смотрела на огонь, и в языках пламени ей чудился танец диковинных красных цветов, взлетающих вверх, кружащихся в вихре.

Занималась заря, бледнела луна в небе, таяла позолота на лике царицы ночей, смывалась молочной пеной рассвета.

— Атаман, с этими что делать? — хлопцы подвели к костру двоих солдат, обезоруженных в бою, легко раненых.

— Вон, ей отдай, — начальник кивнул на свою ученицу, созерцающую пляску огня, — пущай потешится.

— Демира! — Буслай подошёл, тряхнул её за плечо. — Атаман велел полонённых тебе отдать! Делай с ними, что хошь!

— Что хочу? — отозвалась она, рассеянно глядя на стоявших перед нею мужчин, и вдруг лицо её переменилось, блаженная задумчивость сошла с него, уступив место пугающей бледности.

Демира медленно поднялась, не сводя глаз с пленников, шагнула к ним. Долго стояла, молча глядела в упор, потом поднесла к губам бурдюк, отпила из него и опустила руку к поясу, отвязывая висевший на нём мешочек.

Разбойники хлебали вино, закусывали мясом, похохатывали, заключая пари, пытаясь угадать, какую казнь изберёт их соратница для этих двоих несчастных.

— Помнишь меня? — тихо спросила Демира солдата, что стоял от неё слева. Тот отрицательно покачал головой. Он понимал, что смертный час близок, но держался достойно, не выказывал страха, не молил о пощаде. Образ разбойничьей шлюхи с чёрными косами и страшным, проникающим в самое сердце безумным взглядом, не всколыхнул гладь озера его памяти.

Девка, не сводя с него глаз, раскрыла свой мешочек, запустила в него руку, зачерпнула что-то полной горстью.

— Не помнишь, значит? — усмехнулась она. — А вот это помнишь? Помнишь? — подскочила к полоннику, сшибла с ног и принялась набивать ему рот тем, что держала в руке. — Помнишь?! — кричала. — Помнишь?!

Разбойники застыли на месте, не дожевав мясо, не допив вино. Демира была страшна, на себя не похожа. Косы её растрепались, зрачки расширились, и глаза сделались совсем чёрными, будто две бездонные ямы. Ничего человеческого не осталось в лице её.

Пленник стонал, задыхался, пытался увернуться от её рук, сплюнуть белый песок, что совала она в его рот горсть за горстью. Лицо его побагровело, пена выступила на губах.

— Что она ему в глотку пихает? — прошептал Булат, не замечая, что голос его подсел, став едва слышным.

— Соль как будто, — отозвался потрясённый Халзан.

— Жри, тварь, жри, покуда не вспомнишь! — орала Демира. — Познай вкус соли, как я тогда познала! Вы ж за солью нашей приезжали!