Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

Мамка посмотрела на него внимательнее.

— Ты соображаешь, — сказала она. — Да, был первый. Тимка. Восемь лет. Он был не мой, я его тут нашла, у воды. — Она смотрела мимо Кости, на дальнюю стену, где были рисунки. — Я его держала одиннадцать дней. Я тогда сама была не такая, я ходила, у меня уровень был девятый, я шла наверх и думала, что дойду.

— И?

— И я его взяла с собой, потому что бросить не смогла. — Мамка помолчала. — И понесла к вратам. А там надо уровень десять, чтоб выйти, у нас с тобой одинаковый порог, милый, он для всех один. У меня был девять, у него был один. Я думала, вынесу его на руках, а Система его не пустила. Он остался с той стороны врат, и я видела его сквозь свечение, а потом врата закрылись.

Костя сидел и слушал.

— Он там кричал, — сказала Мамка. — Я слышала полминуты, потом перестала.

Она поправила ребенка.

— И я вернулась, — сказала она. — Я в те врата не вошла. Я пошла назад в лес и стала думать, как сделать, чтоб этого больше не было. И придумала.

— Что придумали?

— А ты не понял еще? — Мамка подняла на него глаза. — Я перестала расти.

Костя смотрел на бледные тяжи, уходящие из-под ее платья в живое дерево.

— Я тут четыре года, — сказала Мамка. — Я не поднялась ни на уровень. Я не убила ни одну тварь. Я села и врастаю, и когда врастешь достаточно, оно начинает тебя кормить, а ты начинаешь кормить его. Дерево дает воду и мякоть, ее можно есть, из нее я хлеб делаю. Твари сюда не заходят, потому что я тут стою.

— Стоите?

— Держу, — сказала Мамка. — Не спрашивай меня как, я сама не знаю. Знаю, что пока я тут врастаю, стены этого дупла держат, и они держат, пока я расту вниз, а не вверх.

Она сказала это без всякого драматизма, как говорят про печку.

Костя сидел и думал.

Приросший в камне держал собой стены пещеры. Пастух носил на серых ногах вросших людей с открытыми глазами. Пим восьмой год у ворот, и руки у него стариковские. Гуга шестой год не садится. А эта женщина срослась с деревом и говорит, что пока она врастает, детей не жрут.

— Их всех кто-то держит, — сказал он вслух. — Все эти места. Их всех кто-то держит собой.

Мамка не удивилась.

— Ну да, — сказала она. — А ты думал, они сами стоят?

— Отдайте мальчика, — сказал Костя. — Я его выведу.

— Куда?

— Наверх. Со мной.

— У тебя восьмой, — сказала Мамка. — У него первый. На проход надо десятый, и это тот же самый порог, о который я разбилась.

— Я его дотащу до десятого.

— Ты его дотащишь, — повторила она. — Как? Он должен убивать. Он девятилетний, он должен убивать тварей девять уровней подряд, и не по одной, и он должен при этом жить. Ты его собираешься ставить перед вешателем?

— Я его прикрою.

— Ты его прикроешь, — сказала Мамка, и голос у нее в первый раз стал другой. — А потом ты отвернешься.

Костя дернулся, как от удара.

— Ты отвернешься, милый, — сказала она. — Не потому что ты плохой. Потому что вас пятеро, и когда полезет, ты будешь смотреть на того, кто орет громче. Я тебе не в обиду говорю. Я это на себе прошла и знаю, как оно бывает.

Костя встал.

Он встал, потому что понял, что уговорить ее нельзя, и что дальше остается одно, и рука у него сама пошла к мечу.

И вот тут дупло изменилось.

Оно не потемнело и не задрожало. Просто воздух в нем стал тяжелый, будто резко упало давление перед грозой, и Костя почувствовал этот вес на плечах, на груди, на затылке. Дышать стало надо специально.

Пятнадцать детей повернули головы. Все разом. И смотрели на него.

Бледные тяжи под платьем Мамки натянулись, и по стенам дупла, по коре, что-то прошло волной, и оттуда, из-под коры, полезли новые тяжи, тонкие, белые, много, и повисли в воздухе, как корни в размытом обрыве.

Мамка не изменила лица. Она все так же качала спящего.

— Сядь, — сказала она.

Костя стоял.

— Сядь, — сказала Мамка, и на этот раз у Кости подогнулись колени, и он сел, потому что тяжесть в воздухе надавила ему на плечи сверху, как ладонь.

(Внимание. Воля проверяется. Воля 4. Устоял.) (Вы не можете двигаться свободно в этом месте.)

— Устоял, — сказала Мамка с одобрением. — Молодец. У тебя воля хорошая, я вижу. Многие тут падают.

Костя сидел и дышал, и меч был у него под рукой, и он понимал, что не успеет вытащить его даже наполовину.

— Четырнадцатый, — сказал он.

— Четырнадцатый, — согласилась она. — Я не воюю, милый, я держу. Но держать я умею так, что тебя тут разложит вместе со всеми твоими. Я этого не хочу, потому что дети смотрят, а им незачем.

Она подняла руку и сделала короткое движение, и тяжесть ушла из воздуха, как выпустили пар. Тяжи всосались в кору.

— Иди сядь как сидел, — сказала Мамка. — И давай уже по делу.

— Я тебя ждала третий день, — сказала она. — Про тебя мне сказали еще до того, как ты в деревню зашел.

— Кто сказал?

— Люди говорят, милый. Люди ходят по гати туда и сюда, и я их кормлю иногда, и они мне рассказывают. У меня тут не глухо, у меня тут проходной двор. — Она посмотрела на него. — Мне сказали, что пришел рыцарь-спаситель, который ночь простоял снаружи под стеной и свалил ползуна, и что он взял с доски лист про мальчика, а лист висел два месяца, и его никто не брал.

— И вы решили меня дождаться.

— Я решила посмотреть, придешь ли. — Мамка повела плечом. — Приходят многие, а доходят через мокрую грязь единицы. Особенно теперь, когда там ходит верхний.

— Пастух.

— Пастух. — Она кивнула. — Значит, видел.

— Видел, как он раздавил трех человек.

— Он не давил, — сказала Мамка. — Он шел. Он никогда не давит, он просто идет, а под ним оказываются. Ты хоть понял, что тебе повезло?

— Понял.

— Ничего ты не понял, — сказала она. — Тебе повезло, что он шел на север. Он на север ходит по своим делам, а когда идет на юг, он идет к воде и садится, и вот тогда его нельзя обойти вообще, потому что он занимает мокрое от края до края.

— Теперь дело, — сказала Мамка. — Ты закрыл лист.

— Я не закрыл. Я не нашел его тетю.

— Ты