Семиградье. Летопись 2. Травы на Пепле - Егор Александрович Данилов

Наконец Эрик вышел к ручью и вздрогнул. На большом камне сидел кригар. Заприметив мальчика, он кивнул и улыбнулся.

– Ранняя пташка. Ну да не трусь, подходи, раз пришел.

– Д-доброе утро, – смущенно проговорил Эрик.

– Я в дозоре, скоро уже остальных будить, но четверть Оборота у нас есть. Поведай свою историю. Вчера рано лег, пропустил все. Откуда вы такие здесь взялись?

– Н-ну так из Патеры.

– Про Патеру я слыхал, будто Башня-то пала.

– Так и есть. – Эрик кивнул.

– Вот диво, – хмыкнул кригар. – Княже сказывал, да я не верил. А знать, зря. Так и что же с Башней-то случилось?

– Я не знаю, – честно ответил Эрик, а потом вспомнил слова мастера Фроуда и добавил: – Говорят, все оттого, что князя в Патере нет.

– Это, конечно, недоразумение, – усмехнулся кригар. – Тут-то ты правильно подметил. Ну да ничего, будет еще княже в Патере, помяни мое слово. Тебя, стало быть, как зовут?

– Эрик, сын… – Мальчик запнулся.

– Та-а-ак. – Кригар прищурился. – Знаком мне взгляд этот, выкладывай.

У Эрика предательски защипало в носу, он совсем не хотел бы плакать при этом грозном воителе.

– Отец… погиб… – выдавил мальчик. – Его либеры убили, деканы. Мы пытались сбежать из Патеры, когда культисты начали погромы. И…

Эрик не договорил и замолчал, пытаясь справиться с воспоминаниями. Кригар положил руку ему на плечо и пристально посмотрел в глаза.

– Присядь-ка, Эрик.

Мальчик опустился на край большого, покрытого влажными от росы лишайниками камня и уставился в воду, чтобы не показывать свои чувства. Какое-то время кригар молчал, но потом снова заговорил:

– Я и сам сирота. Княже меня мальцом подобрал, после того как родителей варги задрали. Жуткие звери. Слыхал поди о таких? Когти что ножи, пасть как капкан. Человека сторонятся… обычно. Но нам, знать, не повезло… С тех пор так и хожу в кригарах. Много воды-то утекло, а все равно иногда больно. Я не жалуюсь, мое место здесь, в криге, но порой думаю: а ведь могло все иначе случиться. Может, сидел бы нынче в отцовской-то избушке да обнимал жену и детишек. И вот когда думаю так, сам себя пытаю: а надобно ли мне оно? И знаешь, пока, кажется, нет. Беда делает человека тем, кто он есть. А другим становиться уже и негоже. Моя жизнь – только моя. Со всей ее болью и со всей ее радостью. Уж это я точно усвоил. Случилось что случилось, и этого не воротишь. Но и ты нынче не тот, что вчера. Горьки они, уроки-то жизни, но без них мы оставались бы неразумными детьми. А какой малец не хочет стать мужчиной? Так ведь?

Эрик неуверенно кивнул. Кригар был прав – он хотел стать мужчиной. Но разве обязательно для этого терять отца? Разве обязательно испытывать страх и безысходность? Разве нет другого пути?

– Послушай-ка: может, не сегодня, но ты поймешь, о чем я толкую. А коли нет – знать, разные мы с тобой люди. Или урок ты свой пока не усвоил.

– И в чем же урок?

– Всему, стало быть, срок положен. Только ты сам при себе и останешься. Так уж оно устроено.

***

Несколько дней они двигались в сторону гор, которые с каждым Оборотом становились все ближе. Криг разделился: бо́льшая часть вместе с князем Ларсом устремилась вглубь Семиградья; с беженцами осталась небольшая группа из десятка воинов, которые показывали дорогу и вели разведку.

Эрик шел рядом с матерью и думал о словах кригара. Похоже, тот жил походами, ничто не держало его на месте: ни дом, ни семья, ни дети. Это ли удел истинных воинов? Скитаться по миру до самой смерти? Но в маминых сказках все было иначе: дома героя почти всегда ждала красивая девушка и после множества испытаний он возвращался на родину, чтобы жить долго и счастливо.

Застывшее лицо отца, распростертого на мостовой Патеры, впечаталось в сознание мальчика. Стоило ли верить сказкам теперь, после всего увиденного, после смертей, которые оказались совсем не такими героическими, как в его фантазиях? А вдруг удел воина не для него? А вдруг он всего лишь тот мастеровой, который встречает настоящего героя в походе и подковывает ему коня или чинит оружие и доспехи? Ведь не может в конечном итоге каждый быть героем. Но как же тогда отец? Что сделает Эрик-кузнец, чтобы почтить его память?

Мальчик запутался в собственных мыслях и, чтобы получить поддержку, обратился к матери:

– Мам, как думаешь, отец хотел бы, чтобы я стал кригаром?

– Думаю, что он в первую очередь хотел, чтобы ты был счастлив.

– Счастлив? – проговорил Эрик. – Разве это теперь возможно?

– Пройдет время, и то, что мучает сейчас, утихнет. Прошлого не вернуть, но у нас есть будущее. Чем раньше мы примем это, тем лучше.

– Но как же принять то, что принять невозможно? То, что невозможно изменить? Получается, я должен… отомстить за отца. В этом мое будущее?

– Только ты сам можешь решить, в чем твое будущее. Я могу лишь дать совет.

– Какой?

– Всегда делай то, что считаешь правильным.

– Но я не знаю, что правильно!

– Значит, момент еще не пришел. Дай себе время. Иногда его нужно больше, чем кажется. Есть боль, которая отступает так долго, что кажется, не уйдет никогда. Но однажды утром ты просыпаешься и чувствуешь, что ее не стало. На место боли приходит печаль, но и та со временем превращается в туманное воспоминание. Тогда ты понимаешь, что излечился.

Мать замолчала, обняла и поцеловала Эрика, а он надолго задумался.

Кригары вели их через лес. Под ногами шелестела трава, то и дело хрустели сухие ветки. Уставшие беженцы растянулись длинной колонной. Столкновение с либерами принесло новые смерти и раненых. У некоторых в глазах стояли слезы, но большинство, сжав зубы, с надеждой смотрели на приближающиеся пики Серых гор, отливавших незабудкой и одуванчиком в лучах Вена и Солы. О чем думали боги, наблюдая за ними? Как планировали поступить теперь, когда созданный ими мир в одночасье изменился?

Эрик украдкой взглянул на Бьёрг. Та была рядом, но держалась отстраненно. Не пыталась заговорить или приблизиться. Казалось, она тоже думала о чем-то очень для нее важном. Мальчик вспомнил, что таким же ее лицо было около