Друид. В толще воды - Виктор Молотов

я обещал писать о каждом случае, когда даю квартиранту волю, и обещание это выполнял. Сегодняшнее письмо обещало выйти длиннее всех предыдущих. Я сел, придвинул чистый лист, обмакнул перо и вывел первую строку привычной правой рукой, своим почерком делового человека.

Опомнился я только на середине второй строки письма.

По бумаге шёл чужой почерк, ровный и уверенный. Старомодный, с нажимом, с твёрдыми знаками на концах слов и с ятями там, где я их отродясь не ставил. Тот самый почерк, которым моя левая рука писала ответы на профессорском опыте. Только сейчас писала правая, моя рабочая, и писала она этим почерком ровно, привычно и красиво.

Я положил перо на подставку и посидел, глядя на строку.

Гладышев уже всё мне давно пояснил. Думать можно о чём угодно — это не страшно. Страшно, когда начинаешь делать то, чего решил не делать, когда рука пойдёт раньше головы. Заметите такое, велел он, бросайте всё и шлите за мной.

За одну ночь моя рука опередила голову дважды. А такие совпадения я считал.

В прошлой жизни у меня было железное правило на такие случаи. Когда три независимых показателя падают в одну сторону, это уже не случайность, это закономерность, и решения по ней принимают в тот же день, пока она не стала необратимой.

Я достал из потайного отделения стола сложенный вчетверо клочок бумаги. Добыл его для меня Нефёдов ещё по осени, через свою сеть волгинских осведомителей, и передал с оговорками, которых я от коллекционера не ждал.

Имени этого человека Нефёдов не знает и знать не хочет. Ходят к нему редко и не по своей воле. Платы деньгами этот человек не принимает вовсе, и чем берёт, того Нефёдову не сказали даже за перстень.

На клочке умещались три строки дороги и ни слова сверх них. За городскую черту Волгина, по старому тракту до сгоревшей смолокурни, а дальше третий двор, где спрашивают про «хозяина сада» и никого другого.

— Не езди, — сказал Валерьян из угла.

Появился он без обычного своего кряхтения, разом, и висел теперь между шкафом и окном, скрестив руки на груди.

— Подслушивал, — констатировал я.

— Приглядывал, — поправил дед с достоинством. — Сева, послушай старика. Ну выгонишь ты его. А с ним что уйдёт? Лекарская наука твоя, вот эта самая, которой ты нынче ночью девку с того света вернул. Санаторий твой на чём держится? На воде да на знаниях. Вода и так заперта. Останешься без второго и чем лечить будешь, подорожником?

— Санаторий держится на мне, — ответил я. — А я держусь на том, что моя голова принадлежит мне же. Этой ночью в моём доме моя же рука резала, можно сказать, собственную невесту. И разрешения у меня она не спрашивала. Сегодня надрез вышел ко благу. Про завтра мне никто не поручится, и тебе, дед, я в этом деле верю меньше всех, потому что ты в моей голове такой же квартирант, только прописанный.

— Вот и спасибо, внучок, — Валерьян набрал полную грудь несуществующего воздуха. — Вот и вся благодарность роду…

— Род я как раз и берегу, — перебил я. — Род не продолжают чужой головой. Всё, разговор окончен. Присмотри тут за домом, за это буду благодарен без всяких споров.

Дед побурчал ещё, помянул упрямцев рода до седьмого колена и истаял, напоследок хлопнув для выразительности дверцей шкафа изнутри.

Письмо Гладышеву я переписал начисто своей рукой, следя за каждой буквой, и добавил в конец те два слова, которых он ждал от меня с самой осени: «Еду к изгоняющему». Конверт ушёл вниз, к Архипу, с наказом сегодня же отправить его из Волгина.

* * *

Лиза проснулась после полудня, и к её пробуждению я успел собраться в дорогу.

Она полусидела на подушках, левая рука лежала поверх одеяла в свежей повязке, и цвет к её лицу уже возвращался, пока что осторожно, пятнами. Первым делом она посмотрела на моё дорожное пальто.

— Куда? — спросила она вместо приветствия.

— В Волгин, по делам аптеки, — сказал я. — Заодно посмотрю стекло для новых рам и загляну к поставщику. К завтрашнему вечеру вернусь.

Лиза смотрела на меня молча, и взгляд её делался всё более лекарским.

— Сева, — сказала она наконец. — Ты врёшь хуже, чем лечишь. За стеклом посылают Архипа. Аптечные заказы подписываю я, и ни одного я не видела. Что случилось?

Скрывать от неё дальше было бы оскорблением для нас обоих, а рассказать всё означало поднять с постели человека, которому сегодня положено лежать. Я выбрал середину — сказал правду ровно настолько, насколько мог себе позволить.

— Ночью, пока я тебя вытаскивал, я потратил кое-что своё, — сказал я. — Больше, чем собирался. Это поправимо, но поправлять надо у одного человека под Волгином, и тянуть с этим нельзя. Вернусь и расскажу всё, от первого слова до последнего.

Она держала мой взгляд долго, и я видел, что половину недосказанного она достроила сама, по своим, мне неизвестным приметам.

— Кого берёшь с собой?

— Грача и Ярину. Тишь остаётся при доме, и это не обсуждается. Дом сейчас дороже дороги.

— Тогда последнее, — Лиза здоровой рукой разгладила одеяло. — Ты вторые сутки на ногах, и я это знаю лучше всех. Так что будь осторожен и не забывай отдыхать. Даже в дороге. Это распоряжение старшего лекаря. То есть моё. И оно выше любых титулов — у нас так в правилах записано.

— Записано, — согласился я и наклонился к ней.

Поцелуй вышел коротким, в висок, при её отце, который очень кстати и очень громко изучал в этот момент склянки на дальнем столе.

Повозка ждала у крыльца, и лошади уже перебирали ногами. Грач сидел на козлах, Ярина уже устроилась внутри, закинув ноги на противоположную лавку, и по её лицу было ясно, что отговаривать её от поездки поздно.

— Через межу к неведомому человеку один ты не поедешь, — сообщила она вместо объяснений. — Спорь, если время лишнее.

Спорить я не стал, время и вправду было не лишнее. Ворота открылись, Тишь проводила бричку от крыльца до самой ограды и легла поперёк двора, головой к дороге, на страже, которую ей никто не назначал.

Тогда-то я и заметил, как здорово она выросла за последние дни. Василиск мой увеличивался всё быстрее и быстрее. Из неё выйдет отличный страж!

А точнее… Уже вышел!

* * *

К Волгину мы подъехали в ранних сумерках, и дальше дорога пошла по третьим рукам.

Сгоревшую смолокурню за городской чертой Грач отыскал по памяти. В третьем дворе на наш вопрос про хозяина сада