Друид. В толще воды - Виктор Молотов

— Не надену, — сказал я.

— Сева…

— Браслеты не снимаются, дед. Лиза сама сегодня пробовала, застёжка стоит намертво. Надену свой, и мы с ней срастёмся насовсем. Сегодня я её вытяну, а дальше что? Меня каждый месяц кто-нибудь травит или кусает. И всё это пойдёт прямиком в неё, потому что мы будем связаны, а разорвать эту связь я уже не смогу. Руками я тянуть могу и руки в любую минуту отниму. Серебро с неё не снимет никто. Я ей такую жизнь не подарю.

Валерьян пожевал губами. Свечение его качнулось и потускнело, и по этому свечению я видел, что довод дошёл до самого дна.

— Про ноту не подумал, — признал он нехотя. — А ведь верно выходит.

— Тянуть я через себя всё равно буду, — сказал я. — Только без готовой дороги и на своих условиях. Дорогу я ей выберу сам и закончу её в печке. А серебро надену, когда она будет в сознании и сможет мне ответить. Подсовывать женщине венчание, пока она без памяти, я не стану ни ради неё, ни ради рода.

— Вот это по-хозяйски, — Валерьян распрямился. — Ладно. Тяни сам. А я постою тут, погляжу, чтоб ты, кран этакий, сам в трубу не утёк.

Дверь открылась, Ярина внесла охапку мха, за ней близнецы с корзинами, и запах палёного из печи пополз по покою. Я размотал остатки чёрной трухи, отряхнул её руку и сел вплотную к койке.

— Теперь так, — сказал я. — Мох кладём рядом, на лавку, наготове. А приманкой буду я. Ладонь к ладони. Во мне живого больше, чем в любой корзине, и выесть меня за час не выйдет. Когда приказ перейдёт на меня целиком, я сведу его в мох, и мох сожжём. Вениамин, твоё дело проба и счёт вслух. Варвара, пульс. Ярина, нота. Начали.

Я накрыл её раненую ладонь своей, кожа к коже, и открыл дверь настежь.

Тяга пришла ко мне не сразу и не вся. Сначала она пробовала меня тонкими ниточками, от точек укуса в мою ладонь, и каждая ниточка отзывалась под кожей холодным волосяным зудом. Затем приказ признал новую добычу подходящей и взялся за меня всерьёз. Из меня потянуло ровно, глубоко, от самого хребта, и в глазах по краям начало темнеть.

И вот на этой тяге проснулся мой квартирант.

Он поднялся со дна весь и разом, и я впервые за все месяцы почувствовал его целиком. Игнатий Карлович не рвался и не толкался. Он лёг в эту тягу, в этот канал из живого в живое — привычно, удобно, всем существом человека, который много лет искал именно такую работу. И по моим рукам растеклось глубокое сытое удовольствие. Принадлежало оно не мне, и было мне оттого неприятно.

— Держу вас обоих, — сказал я вслух, и Вениамин поднял голову от склянки, не поняв, кому это.

Дальше время пошло короткими отрезками, от доклада до доклада.

— Сто восемнадцать, — считала Варвара, не отпуская здорового запястья. — Сто четырнадцать… Сто десять.

— Проба жидкая, — отзывался от лампы Вениамин.

— Нота держится, — говорила Ярина, и голова её висела над самым браслетом.

Тяга шла через меня ровно, я вёл её мимо себя в корень дома, докармливал из него, и приказ понемногу перебирался ко мне, ниточка за ниточкой, точка за точкой.

На исходе часа я заметил движение собственной руки.

Рану я решил не трогать, сказал это вслух отцу и Вениамину и решения с тех пор не менял. А правая моя рука уже лежала на лотке и пальцы держали ланцет. Вениамин вкладывал мне в ладонь чистую ткань, и выходило, что потянулся я к ней раньше, чем попросил.

Рука сделала надрез по краю точек одним коротким движением. Из ранки выступила тёмная бусина, тяга под моей левой ладонью рванулась в этот выход, и переток пошёл вдвое быстрее.

Дальше моя рука положила ланцет на лоток, ровно на своё место, и вернулась к работе, а я остался сидеть с этим движением наедине.

Резать в этом месте было верно, и всякий лекарь на моём месте сделал бы то же самое. Тяга нашла себе выход, нота под ухом у Ярины поползла вверх, работа шла ровно и правильно.

Вот только есть одно «но». Обычный лекарь сначала принимает решение, потом действует. Со мной всё произошло наоборот. Вельский решил раньше меня — и моей рукой сделал разрез.

Приходилось решать. Довериться ему и долечить Лизу…

Или же остановить квартиранта, но потерять шансы на спасение девушки?

Глава 16

И я решил рискнуть. Потерять Елизавету я не могу. Да, с каждым разом Вельский проникает в мой разум всё глубже.

Но с этим я разберусь позже. Сейчас нужно спасать Лизу.

Я закончил начатое, а затем мои мысли прервал голос Ярины.

— Звук повышается! Звенит! Дубровский, звенит чисто!

— Переходит, — выдохнул я. — Мох. На мою правую руку, вплотную.

Варвара навалила мох мне на плечо и руку, я свёл тягу через себя в зелень, и приказ стёк в неё весь, слепо и жадно, со всеми своими ниточками. Мох зашевелился, наливаясь, я сбросил его с руки на лавку одним движением, и Ярина прижала охапку сверху.

— В печь, — сказал я. — Весь. Сейчас же!

Горел он с шипением, сыро и неохотно, и все мы стояли у печной дверцы, пока последняя прядь не рассыпалась углём. Тяги под моей ладонью больше не было, канал стоял пустым. Квартирант поворочался на опустевшем канале, поскрёбся и нехотя осел на дно, и я запер за ним дверь на все засовы, которые у меня оставались.

Но осталось их немного. Меньше, чем когда-либо.

Цена заплачена. Как я и думал.

Утренняя проба села плотным сгустком за семь минут.

Отёк уходил правильно, от кисти вверх и вон, нить выцветала с каждым часом, и к рассвету от неё остался след толщиной с волос. Лиза спала глубоко и ровно, и браслет на её запястье, по слову Ярины, звенел так, что хоть подпевай.

Я сидел на табурете, смотрел на её лицо и держал в памяти косой надрез, сделанный моей рукой, но чужой волей.

Разбираться с этим предстояло уже сегодня, при свете дня.

* * *

Утро пришло серое и деловое, во дворе стоял шум от скрежета лопат по земле.

Егеря сгребали белые тела в кучи от крыльца до самых ворот. Кирсанов ходил вдоль каменной ограды, и по его команде горелых тварей подхватывали вилами, грузили