Друид. В толще воды - Виктор Молотов

долго молчали, потом молча же указали кнутовищем дальше по тракту, на прогал между старыми ветлами. За ними открылся сад, чёрный и голый по ноябрю, а в глубине стоял дом, приземистый, с единственным освещённым окном.

Ярина всю последнюю версту сидела прямо и молчала, и она то и дело втягивала воздух носом.

— Странное тут место, Дубровский, — сказала она наконец. — Сад мёртвый по сезону, а звенит. Тихо звенит, ниже всякого слуха. Я такого не слышала нигде.

Калитка оказалась не заперта и отворилась от одного касания. Мы прошли между чёрных яблонь по расчищенной дорожке, и я поднял руку, чтобы постучать.

У самого крыльца, на перевёрнутом ящике, были сложены игрушки, деревянная лошадка и пара тряпичных кукол, чистые и прибранные, и в этом мёртвом саду они смотрелись страннее всего.

Дверь отворилась раньше, чем костяшки мои коснулись доски.

На пороге стоял человек, сухой и прямой, с лицом, по которому в сумерках невозможно было угадать возраст. Одет он был по-домашнему, в стёганую душегрейку, и от него пахло воском и сухой травой. На меня хозяин даже не посмотрел. Его взгляд прошёл левее моего лица — туда, где за моим плечом никто не стоял. Глаза его потеплели.

— Ну здравствуй, Игнатий. Долго же ты ко мне добирался.

Глава 17

Признаться, сразу же мне захотелось развернуться и уйти.

Шёл я сюда, можно сказать, за исцелением, но уже с порога мне дали понять, что пришёл в ловушку. Человек в душегрейке знал имя моего квартиранта, и непонятно было, откуда и какие у них были договорённости.

— Вижу твоё смущение, — хозяин отступил от двери и повёл рукой внутрь. — Проходи. Я всё расскажу.

Заходить я не спешил, и на то были причины. Могло статься, что приглашали меня в самое логово, из которого больше не выходят, и вежливость хозяина в таких делах не значит ровным счётом ничего.

Я оглянулся на сад за своей спиной. Чёрные яблони стояли рядами до самой ограды, и ближние из них откликнулись на моё внимание охотно, всей кроной до последней голой ветки. В случае чего я дотянусь до них из любого угла этого дома, и они вынесут мне и дверные рамы, и окна вместе с простенками. Да и про собственную восстановленную силу забывать не стоило: за сутки дороги земля наполнила меня почти до краёв. Что мне мог сделать какой-то сухой старик?

Звучало это самонадеянно, поскольку я совершенно не знал, куда иду. Однако и отступить не мог: люди этого ремесла наперечёт. Второго я буду искать не один месяц, если не дольше, и к тому времени может статься поздно. Квартирант к тому сроку получит то, что хотел.

Грача с Яриной я оставил у калитки, коротким словом и без объяснений.

— Внутрь, значит, один пойдёшь, — Ярина покосилась на чёрные ряды яблонь и спорить не стала. — Место звенит, Дубровский. Помни, что мы рядом, за этим забором.

Я кивнул. Их присутствие и в самом деле придавало мне уверенности: в эту ловушку идти было не так страшно. С ними вероятность, что я оттуда выйду, повышается, даже несмотря на мою собственную магию.

Хозяин ждал меня в дверях и на «ты» перешёл первым, будто на правах старого знакомого. Что же, тогда и я не стану разводить церемоний.

— Сперва ответь на один вопрос, — сказал я. — Откуда тебе это известно?

— Всё просто, — усмехнулся он и снова глянул левее моего плеча, тепло сощурившись. — Иди за мной.

— Сперва назовись, — имени мне Нефёдов не передавал, как ни странно.

— Аникеем меня зови, барин. Прозвания у меня давно нет, а имя пока моё. А раз ты и этого не помнишь, значит, я всё-таки оказался прав.

Я и шагнул через порог.

Внутри дом оказался ещё беднее, чем снаружи. Одна горница с печью, стол под единственной лампой да лавки вдоль стен, и всё это выскоблено дочиста, до нищего звона. Аникей прошёл к столу и остановился подле него, глядя на меня.

На столе веером были разложены пять писем.

Я подошёл и узнал печать раньше, чем строчки. Тёмный сургуч с дубовым листом в оттиске, печать рода Дубровских, моя собственная, из ящика моего же стола. Узнал и похолодел, потому что ничего из этого я не помнил совершенно.

— Читай, — сказал Аникей. — Твоя рука писала.

Я сел на лавку и потянулся к крайнему письму.

Буквы в нём были продавлены с такой силой, будто кисть приходилось заставлять писать, и видно было, что руку эту вели, а она упиралась. Игнатий писал, что заперт в теле барина, что дворянин этот занял чужое, и что он, Игнатий Карлович Вельский, желает от захватчика избавиться, то есть от меня.

По спине у меня пробежал знакомый холодок.

— Это первое, — Аникей стоял неподвижно. — Я на него ответил, что справки навёл. Что вы, сударь, умерли давно, тому уже тридцать лет. А стало быть, не дворянин сидит в вас. Это вы сидите в дворянине.

Я взял следующий лист, потом ещё один. Все они были писаны ровным старомодным почерком, с ятями и твёрдыми знаками, тем самым, который я уже видел на листе в собственном кабинете.

В каждом послании Вельский убеждал терпеливо, слой за слоем: прогнать из этого тела нужно именно меня и никого другого. С каждым листом он всё искуснее подбирал доводы.

Во втором письме он давил на закон и совесть: тело занято силой, хозяин его мёртв не по своей воле, и всякий честный человек ремесла обязан вернуть отнятое. Аникей написал в ответ одну строку, которую пересказал мне без бумаги.

— Я ему отписал, что честные люди моего ремесла первым делом спрашивают, кому от возврата станет лучше. Он на это письмо отвечал дольше всего. Дней десять думал.

В третьем письме он ударил уже по другому. Вельский перечислял, кого лечил при жизни: имена с уездами и хвори, от которых отступались губернские доктора. Список шёл на полторы страницы, и составлен он был с умом: половина имён приходилась на волгинские края, на тех, кого здесь помнили.

— На третье я ему ответил, что тороплив он стал не по-лекарски, — Аникей тронул пальцем средний лист. — Человек так не торопится. Живому всегда есть что терять, оттого он и осторожен. А этот подгонял меня в каждой строке.

Четвёртое письмо я дочитывать не стал, хватило первых строк. В нём квартирант писал обо мне: чем я занят, что строю, сколько людей держу и до чего расчётливо веду дела. Выходило у него, что душа