Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Ух, да я никогда в жизни столько не блефовал!

Вот теперь Аникей обернулся, медленно и всем корпусом, и заплывшие синим глаза остановились на моём лице.

— Вот так, значит, — проговорил он, и сквозь напев голос его прошёл вторым слоем. — Не смогли договориться сами и заставили старика решать за вас. А ведь сами того не хотели…

— Ты слышал моё условие. Не переиначивай! Дай мне сосуд — и я пойду в твой сад! И хоть всего себя там оставлю, чтобы ей помочь.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь, барин? — напев под его словами не прерывался, и от этого двухголосия по коже шёл мороз. — Изгнать и отпустить есть работа чистая, законченная. А душу в вещь запереть есть работа половинная. Она будет висеть на мне, покуда не кончится. Ремесло моё таких долгов не любит.

— Твоё ремесло любит тех, кто платит сполна. Я заплачу.

Сосуд у меня уже был на примете. В голове всплыла старая тряпичная кукла с ящика у крыльца. О чём я и сказал.

— Нет, — отрезал Аникей.

— Ничего более подходящего нет. Твой дом нищ и пуст, сам видел. Соглашайся. Тебе же выгоднее, чтобы двое боролись за твой сад. И за ту тайну, что ты в нём хранишь.

Спорить с этим было бестолку. Аникей резко оторвал руку от моего плеча. На ладони у него горел синий плотный огонь размером с яблоко. Он не жёг руку и не давал тепла, и внутри этого огня я услышал тот самый голос из подсознания, истончённый до нитки. Вельский уходить не хотел, и слов его было почти не разобрать, но одно пробивалось раз за разом: «Нет, я сделаю всё, нет». Квартирант молил, впервые за все месяцы нашего соседства.

Изгоняющий прошёл к двери, распахнул её свободной рукой, взял с крыльца старую тряпичную куклу и поднёс огонь к ней.

Пламя одним долгим движением ушло в ткань. Кукла вспыхнула вся, от волос из пакли до матерчатых башмаков, огонь прошёл по ней насквозь и опал, не оставив ни подпалины, и голос внутри оборвался.

— Готово, — сказал Аникей, и синева сошла с его глаз.

Он вернулся ко мне, разрезал верёвку и вложил куклу мне в руки. Весила она ровно столько, сколько должна весить обычная тряпичная кукла, и никакого голоса я в ней больше не слышал.

— Я бы на твоём месте, барон, создал ему тело, которое сможет говорить, — сказал изгоняющий. — Думаю, это в твоих возможностях.

— В моих, — согласился я, убирая фигурку за пазуху.

— Вот и славно.

— Почему нельзя было сразу так сделать? — спросил я. — Без ритуала, без пустоты. Взять и переселить. Предложи ты это сразу, было бы в разы проще.

Аникей усмехнулся.

— Потому что душа в неживом предмете ни на что воздействовать не может, — ответил он. — Ни на руку твою, ни на память, ни на волю. Сидит и смотрит. И более того, барин: долго душа в таком сосуде не удержится. Полгода для этой куклы. После чего она вернётся на тот свет, откуда её не достанет уже никто.

— Или я подыщу ему за полгода более подходящее тело.

— Это уже твоя проблема, барон, — Аникей наклонился и ткнул пальцем кукле в матерчатый нос. — И твоя, Игнатий.

Я поднял на изгоняющего долгий внимательный взгляд.

— Всё-таки он не очередной лекарь, — сказал он. — Раз ты попросил сделать для него так. Хотел изгнать, да не смог. Значит, что-то связывает вас.

— Признаюсь, да, — я не стал отпираться. — Он мне помогал немало. И судить его за то, что он хочет свободы, не могу. На его месте я тоже шёл бы на всевозможные ухищрения. Но правда в том, что одно тело мы и вправду не поделим. Оно моё по праву. А для Игнатия я подыщу кое-что другое.

— Однако есть нюанс. Чтобы долг этот на мне не висел, условие моё: приведёшь его ко мне, в каком бы теле он ни ходил. Я должен видеть, чем кончилась моя работа. Может, тогда он и подскажет, как сохранить её навсегда…

— Приведу, — согласился я. — У меня и у самого накопилась к нему масса вопросов, и задавать их удобнее тому, кто отвечает вслух. Но сперва выполню то, что обещал.

Я поднялся с места, уже развязанный. И направился в сад.

Вышел первым, и Аникей ступал за мной след в след. У калитки навстречу мне шагнули двое: Грач с рукой на жезле и Ярина, глядевшая мимо меня, на изгоняющего.

— Как прошло, Дубровский? — спросила она сразу.

— Хорошо, — ответил я. — Вот, держи. Здесь чужая душа.

Я достал из-за пазухи куклу и протянул ей. Ярина посмотрела на тряпичное тело и руки не подняла.

— Неправильная она, — сказала друидка тихо. — Я такое чую, Дубровский. Держать такое при себе…

— Бери и храни, — сказал я. — Как зеницу ока.

Приказ есть приказ, и отказать она не смогла. Взяла двумя руками, осторожно, и убрала под накидку, и по её осанке я понял, что нести эту ношу она будет всю дорогу с прямой спиной.

— Ты поняла, что с этим садом? — спросил я.

— Поняла, — Ярина глянула на чёрные ряды. — Его энергия кое-кого держит. И её не хватает. Сад на последнем издыхании, Дубровский. Моих сил на такое не хватит, сразу говорю.

— Знаю. Моих тоже. Поэтому действовать будем вместе.

Мы прошли вглубь, к яблоне с самым толстым стволом, той, что появилась в этом саду первой. Я положил ладонь на кору, и дерево отозвалось покорно всей глубиной, ровно тем же согласием, что и прежде. Аникей остановился в нескольких шагах позади и молчал.

— Вижу, что подселил ты в этот сад кое-что, — сказал я, не оборачиваясь. — И оно его убивает. Ты думал, энергии жизни от этих яблонь хватит, чтобы её удержать. Но энергии вечно недоставало, и ты сажал всё новые деревья раз за разом. А тут пришла зима. Сад зачах, и теперь его уже ничто не спасает.

Ответа на эти слова я не дождался. Обернулся: Аникей стоял, опустив голову, и по этому молчанию я понял, что во всём оказался прав.

— Сад нужно будет обновлять раз в год, — продолжил я. — Будешь посылать за мной. Лучше всего осенью, когда сил у деревьев уже не хватает.

Про себя я подумал, что в южном климате, где деревья не спят зимой, этой беды не случилось бы вовсе. Или посади он здесь ели вместо яблонь, вечнозелёные держали бы круглый год. Только яблони он выбирал, похоже, не за выносливость.

— Ярина, — позвал я. — Иди сюда.