Друид. В толще воды - Виктор Молотов

— Прикладываем руку и отдаём сколько сможем, — сказал я. — Дерево само разнесёт по остальным.

— А если он на нас потом нападёт? — спросила она совсем тихо, одними губами. — Мы же оба будем пустые.

— Не нападёт. Обо всём договорились.

Она кивнула и больше вопросов не задавала.

Мы приложили ладони, и я открыл себя первым.

Сила пошла в ствол ровным потоком, и дерево приняло её жадно, до дрожи в коре. Следом влилась Ярина, и её поток я почувствовал через общую сердцевину: он бился толчками там, где мой тёк ровно. Дерево приняло оба потока и объединило их в себе. Толчки друидки легли в моё ровное течение, и вниз по корням в промёрзшую почву ушла уже одна общая сила.

На самом дне я задел то, что сад держал в себе. Лёгкое и спящее, свернувшееся в корнях главной яблони, оно вздрогнуло от прошедшего потока и потянулось к теплу всем своим невеликим весом. Я придержал силу, пропуская её мимо, бережно, не тревожа. Будить это раньше положенного срока не следовало.

Сад ответил на два наших потока всей застуженной глубиной.

Первой отозвалась сама яблоня: по чёрным ветвям прошла волна, почки лопнули все разом, и над нашими головами развернулась листва, густая, невозможная для ноября. Энергия ушла ниже, в землю, и вокруг ствола поднялась трава, свежая, ярко-зелёная. Снега здесь не было, одна холодная грязь, и она на глазах исчезала под зеленью, а редкие островки наледи таяли мгновенно, без луж.

Волна пошла по рядам от ствола к ограде. Яблони вспыхивали зеленью одна за другой, ряд за рядом, до самой ограды, и сумерки в саду посветлели от этой листвы. А на главном дереве над нами налились яблоки. Крупные и яркие, они тяжелели на глазах, и ветви склонялись под ними всё ниже.

— Красиво-то до чего! — улыбнулась Ярина, задрав голову.

Улыбалась она редко, и я засмотрелся на эту улыбку дольше, чем следовало. Мысль я откинул тут же привычным усилием: выбор свой я уже сделал.

Из-за ствола главной яблони вышла девочка.

На вид ей было лет семь. Полупрозрачная, она ступала по новой траве в платьице с оборками, не приминая ни травинки. Девочка огляделась вокруг, на листву с яблоками, на зелёный сад посреди ноября, и заулыбалась во весь щербатый рот.

Аникей, увидев её, заулыбался так же широко. Годы сошли с его лица разом.

Девочка бросилась к нему, раскинув руки, и прошла насквозь. Остановилась, обернулась, ничуть не огорчившись: похоже, к этому она привыкла давно.

— Деда, а ты поиграешь со мной? — зазвенел голосок над травой. Девочка оглянулась на нас, задержалась глазами на Ярине и сообщила деду доверительным шёпотом, слышным на весь сад: — А тётя добрая. Только грустная очень. Ой! А где моя кукла?

— Куклу мы отдали хорошему человеку, — Аникей присел перед ней на корточки. — Тому самому, который помог создать всю эту красоту. Ты же не возражаешь?

— Ну-у… — девочка насупилась. — Она была моей самой любимой…

— К сожалению, без куклы не было бы всего этого великолепия, — он повёл рукой вокруг. — Тебе ведь нравились яблоки?

— Да.

— И я принесу тебе новых кукол. Красивых, с новыми платьями. Красными, цвета яблок. Хочешь?

Сомнение медленно уходило с её личика.

— Да!

За моей спиной протяжно, через силу выдохнула Ярина, и я не стал оборачиваться, давая ей время.

— Пора уходить, Дубровский, — глухо сказала она.

Мы простились с Аникеем коротко: всё самое необходимое между нами было уже сказано и скреплено клятвой. Девочка помахала вслед из-под яблони, и калитка закрылась за нами беззвучно, тем же манером, что и открывалась.

За оградой Ярина остановилась и провела ладонью по щеке. Стёрла она это движением быстрым, сердитым, и до этого вечера я не знал, что друидка вообще умеет плакать.

— Это ужасно, — сказала она, глядя на тёмный прогал между ветлами. — Понимать, что никогда не сможешь отпустить самого дорогого человека. Он ведь в настоящем-то не живёт, Дубровский. Весь его сад, вся его жизнь — всё ради неё.

Я кивнул ей, не находя весомых возражений. С одной стороны, она была права. С другой стороны, я видел, какими глазами дед смотрел на внучку, а внучка — на сад. Счастливы были оба, пусть один из них жив, а другая мертва, и судить их со стороны я не взялся бы.

* * *

До города бричка ехала в полном молчании.

Ярина сидела напротив. Грач правил и не спрашивал ничего, только раз оглянулся на нас через плечо, задержал взгляд на накидке девушки и отвернулся к дороге: за годы службы он научился понимать без слов, о чём спрашивать не стоит.

Я считал про себя сроки предстоящей работы. Полгода на всё: подыскать материал, вырастить тело, способное говорить, и переселить туда квартиранта раньше, чем сосуд отпустит душу насовсем. Дерево напрашивалось само, оно было моей стихией.

В Волгин мы въехали уже при свете фонарей, и до возвращения домой я решил пройтись по лавкам: раз уж выбрались в город, глупо возвращаться с пустыми руками.

Первым делом я заглянул в «Лекарственный дом Котелкова». Станислав Андреевич Макеев, хозяин лавки и первый человек, кому я в этом городе продал свои травы, встретил меня из-за прилавка так, что стало ясно без слов: дела идут хорошо.

— Всеволод Сергеевич! — он вышел навстречу, вытирая руки о фартук. — Вот кого рад видеть. Ваши сборы, доложу я вам, уходят быстрее, чем Архип их привозит. Народ распробовал. Особенно лесной, от суставов: на него уже очередь выстраивается, из уезда приезжают.

— Стало быть, увеличим поставки, — ответил я. — Лес у меня большой, травы в нём хватит. Даже зимой.

— Увеличьте, батюшка, увеличьте! — Макеев заулыбался шире и повёл меня вдоль прилавка к дальней полке. Она стояла отдельно от прочих, под стеклом, и на каждом холщовом мешочке темнел оттиск с дубовым листом. — Вот, извольте видеть, под ваши сборы целую витрину отвёл. И знаете, что скажу? Возить под них уже начали. Привозят намедни мешки, говорят, дубровские травы, с тех самых земель. А я нюхаю и вижу: врут. Ваши по-другому пахнут, барин, живым. Я их с закрытыми глазами из сотни выберу.

— Подделки везите мне, — сказал я. — Вместе с именами тех, кто привёз. Разберёмся.

— Всенепременно! И просьба у меня, коли уж вы сами пожаловали. Просят люди чего-нибудь от зимней тоски, когда свету мало и всё не в радость. Есть у вас в лесу такое?

— Поищем. Лес у меня на выдумки