Друид. В толще воды - Виктор Молотов

— Костры выгорели до последнего полена, дрова я уже заказал у старосты, — доложил он, поравнявшись со мной. — Из людей никто не укушен, проверял каждого лично, по рукам и по сапогам. Слава от дверей зала не отходил до рассвета, час назад я его силой отправил спать.

— Данила?

— Очнулся. Слабый, вчерашнего дня почти не помнит, первым делом спросил, чем всё кончилось. Я велел лежать и не вставать без лекарского слова.

— Правильно велел. Пациентов из зала распустили?

— С первым светом, всех по палатам. Ворчали, что спектакль кончился рано, — Кирсанов позволил себе короткую усмешку и тут же согнал её. — Про Елизавету Павловну люди спрашивают, барин. Все спрашивают, до последнего конюха.

— Жива и будет здорова, — сказал я. — Так и передай. Подробности лекарские, им они ни к чему.

У колодца меня перехватил Леонид, ждавший там явно не первую минуту. Теневик выглядел помятым; под глазами залегли обычные, честно заработанные тени. Начал издалека — сначала о погоде, потом о том, что змей в тени оказалось больше, чем он рассчитывал.

— К делу, Леонид, — сказал я.

— К делу так к делу, — он вздохнул. — Барин, а купаленка ваша… Мне бы хоть разок окунуться. После вчерашнего в костях такая ломота, что ни один трактир не берёт.

— Купели стоят сухими, и когда встанет вода, я тебе не скажу, потому что сам не знаю, — ответил я честно. — А скажу другое. Вернётся вода, и ты в очереди первый, перед всеми платными постояльцами. Слово хозяина. Пока же ступай к Варваре, скажешь, что я велел выдать тебе отвар от костной ломоты. Он горький, и это его единственный недостаток.

— Первый в очереди, — повторил Леонид со вкусом. — Вот на этом слове, барин, я и продержусь до вашей воды.

В приёмной я собрал небольшой совет из трёх человек. Павел Демьянович сидел у стола серый после ночи, но спина его стояла прямо. Близнецы держались по обе стороны от него, и по их лицам было видно, что они считали ночь удачной.

— Расклад на ближайшие дни такой, — начал я. — Старший по лекарской части Павел Демьянович, во всём и без исключений. Варвара, за тобой травы, отвары и изолятор с искряницей, к Гордею Лукичу заходить дважды в день. Вениамин, на тебе перевязки, гальваническая по прописи и лист наблюдений по всем тяжёлым. Доклады собирает Сухомлин, ко мне идёт только то, что не терпит до вечера. И главное — Елизавету Павловну не будить, вопросами не тревожить и до моего собственного слова к работе не подпускать. Кто пустит её в корпуса раньше срока, будет объясняться со мной.

— Скорее уж она будет объясняться с нами, — проворчал Павел Демьянович. — Вы мою дочь знаете, Всеволод Сергеевич. Она к обеду попробует встать, а к ужину попробует работать.

— Потому я и оставляю при ней единственного человека в этом доме, который хоть как-то может на неё повлиять, — сказал я. — Вас.

Старый лекарь усмехнулся, и спорить с таким назначением не стал.

* * *

Первый серьёзный разговор догнал меня в коридоре, и принёс его Вениамин.

Он шёл за мной от самой приёмной, отставая на полшага, и молчал так старательно, что я остановился сам.

— Спрашивай. Чего ты меня преследуешь-то?

— Всеволод Сергеевич, я про ночь, — он смотрел мне в подбородок, не выше. — Про ланцет. Вы ведь ткань не просили. И лоток не просили. Я подал, потому что рука ваша уже шла к инструменту, я такое движение у умелых лекарей-хирургов знаю, его ни с чем не спутаешь. А вечером вы при мне запретили резать. Вот я и думаю с тех пор… Я правильно сделал, что подал?

— Правильно, — сказал я. — Надрез вышел к месту, ты сам видел.

— Видел, — он помялся и всё-таки поднял глаза. — Только вы тогда откуда знали, что он поможет? Вечером ведь не знали. Что за ночь поменялось?

Вопрос был лучший из всех, что он задавал мне, и именно поэтому отвечать на него было нечем.

— Поменялось то, что к ночи я увидел болезнь целиком, — сказал я. — Запиши этот случай в свою тетрадь, Вениамин. Только запиши честно, с вечерним запретом вместе. Лекарь, который записывает одни свои победы, учится вдвое медленнее.

Он кивнул и отстал, а я пошёл дальше, унося его вопрос с собой. Что за ночь поменялось, я знал лучше всех в этом доме. Вечером решал я один. К утру решали уже двое.

Второй разговор ждал меня во дворе, у аптечного крыльца. И он оказался куда важнее.

Варвара догнала меня с журналом под мышкой, оглянулась по сторонам и заговорила вполголоса, что с ней случалось нечасто.

— Всеволод Сергеевич, я по записям. Я ночью вела журнал, как вы велели. И вот тут, на четвёртом часу… — она раскрыла журнал, но страницу мне не показала, прикрыла ладонью. — Вы держали её ладонь и сказали тихо, я записала дословно, потому что не поняла. Вы сказали: «Дыши ровно, Аглая. Худшее позади». Я тогда решила, что ослышалась. А потом вы это имя повторили через четверть часа тем же голосом. Аглая. Я не знаю никакой Аглаи, Всеволод Сергеевич. И вычёркивать из журнала без вашего слова не стала.

Двор вокруг был обычный, утренний, с лопатами и телегой у ворот, и холод, который прошёл у меня по хребту, к этому двору отношения не имел.

Я не помнил ни имени, ни фразы, и это напрягало сильнее всего остального.

— Вычеркни, — сказал я ровно. — Ослышаться на четвёртом часу такой ночи немудрено, а чужое имя в лекарском журнале будет смущать всех, кто станет читать его после нас.

— Поняла, — Варвара захлопнула журнал с видимым облегчением. — Я так и подумала, что померещилось. Просто голос у вас тогда был… — она поискала слово и не нашла. — Ну, вычёркиваю.

Она убежала к своим склянкам, а я остался стоять у крыльца и прислушиваться к тому, что творилось у меня в голове. Квартирант лежал на дне тихо, глубоко и очень довольно, и до меня только теперь дошло, что за все месяцы нашего соседства я ни разу не спросил себя, кем Игнатий Карлович Вельский был до своей славы. Я впервые задумался, кого он звал по имени, когда ещё был жив по-настоящему — и по кому из своей прошлой жизни до сих пор носит траур на самом дне чужой головы.

Спрашивать об этом квартиранта я не стал. Вместо этого я поднялся в кабинет.

Профессору Гладышеву