Звереныш - Рита Хоффман

— Музыка должна заставлять людей плакать! Плакать, а не блевать! — перекрикивая уродливые нестройные звуки, рявкнул шпильман. — Весь твой благородный род перевернулся в гробу от стыда, мальчишка! Прекрати истязать инструмент!

Вольф опустил смычок. Наступившая тишина казалась настоящим блаженством.

— Я никогда прежде не играл, — все же сказал он, но эти слова прозвучали не как оправдание, а как вызов.

— О, да что ты? А то мы не поняли. — Шпильман вырвал фидель из рук Вольфа и приложил к своей груди. — Вам, щенкам, порожденным семенем знатных господ, все это кажется глупостью. Вы никогда не поймете, что такое искусство!

Он вскинул смычок, приложил его к струнам, изящно отвел локоть и…

Вольф приоткрыл рот и замер. Шпильман не просто играл, он творил настоящую музыку — красивую, стройную, немного печальную. По коже побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Остальные пажи наблюдали за учителем без удивления — похоже, видели подобные выступления и раньше. Но даже на лице Готфрида появилось что-то напоминавшее уважение.

Оборвав мелодию, шпильман опустил инструмент и бросил:

— Вы, неспособные создать ничего прекрасного, будете напиваться на пирах, бросая кости в таких, как я. А мы вынуждены развлекать вас, и все, что нам за это светит, — «собачьи похороны». Убирайтесь отсюда!

— Но, Шперлинг… — начал было один из пажей, за что тут же получил удар смычком по плечу. — Ай!..

— Пошли вон! — заорал шпильман.

Вольф первым выскочил из малого зала, но дальше по переходу не побежал, решил дождаться Конрадина — единственного, кто мог посвятить его в тяжелую жизнь пажа и объяснить, когда и куда следует идти.

— Шперлинг совсем свихнулся!.. — выдохнул Конрадин, захлопнув за собой дверь. — Он и прежде орал, но никогда не выгонял нас так быстро.

— И часто с ним такое? — осторожно уточнил Вольф.

— Каждый раз, когда он вспоминает о своем прошлом.

Они медленно пошли по переходу. Топот остальных пажей, убежавших вперед, эхом отдавался от стен.

— Ты ведь не знаешь, да? — Конрадин заложил руки за спину и продолжил: — Шперлинг был самым известным шпильманом королевства. И говорят, от его красоты женщины лишались чувств.

— С трудом верится, — пробормотал Вольф.

— Люди Светочи не любят шпильманов. — Конрадин понизил голос до шепота. — Поэзия и музыка — это хорошо, но вот если ты зарабатываешь ими на хлеб… В Вечных Манускриптах написано, что от плясок до греха один шаг.

— И ты веришь в это?

— Не знаю. Отец говорит, что нужно верить.

До того как из-за Завесы полезли твари, Иные часто собирались за длинными столами под курганом, пили, ели, распевали песни и плясали. Они точно не видели в этом ничего плохого, так почему видят люди Светочи?

— А что такое «собачьи похороны»? — спросил Вольф.

— Где ты жил, если не слышал о таком?

— Далеко.

— В глуши, да? — Конрадин с важным видом кивнул, будто действительно что-то понял. — «Собачьи похороны» — это когда тебя хоронят не на освященной благодатью Светочи земле двора мертвых, а просто бросают в ров или еще куда. Это наказание.

— За что? — Вольф силился понять, но никак не мог.

— За плохую жизнь. За пляски, за продажу собственного тела… — Конрадин густо покраснел. — Таких женщин тоже не хоронят во дворе мертвых. Как и шпильманов, и могильщиков, и палачей…

— Но разве палачи не исполняют решение суда или короля? — удивился Вольф.

— Да, но… Не знаю, говорю то, что слышал от отца и няньки.

Они в молчании спустились по лестнице и вышли из паласа. Вольф плелся за Конрадином, все размышляя о злом шпильмане, о «собачьих похоронах» и о том, как все это происходит прямо под носом у такой доброй матери народа, как королева Ута, и у такого короля, как Райнхольд.

Они повернули за стирочной, а затем обошли еще одну низкую хозяйственную постройку. За ней, упираясь в стену, окружавшую верхний двор Грайхайма, от взора господ была спрятана утоптанная площадка, засыпанная грязной соломой. В центре стояло странного вида уродливое пугало с палками вместо рук.

Пажи расселись на опасно накренившемся деревянном ограждении и болтали, размахивая руками. Конрадин вздохнул и прошептал:

— Ненавижу эту часть дня.

— Здесь нужно драться, верно? — Вольф вытянул шею, разглядывая площадку. — Почему тебе это не нравится? Разве ты не хочешь стать рыцарем?

— Отец хочет. А я… — Опустив голову, Конрадин замолчал.

— Эй, сирота! — крикнул Ито, слишком веселый для того, кого только что избили смычком фиделя. — Готовься быть втоптанным в грязь!

Сперва Вольф не понял, что угрожают ему. Сиротой он считал себя с детства, с того самого дня, как Герда увела его из Альтфурта. Для него это слово не значило ровным счетом ничего, но для пажей, детей маркграфов и герцогов, единственным мерилом достоинства было то, как близок к королю твой отец, — это Вольф уже заметил.

Он без страха подошел ближе и остановился лишь тогда, когда деревянное ограждение преградило путь, упершись в живот.

— Хочешь сразиться?

— Поглядите, подкидыш умеет разговаривать! — Оглянувшись на приятелей, Ито пытался заручиться их поддержкой. — Как думаете, Железный Эйрик позволит поколотить его или сжалится, увидев, какой он тощий?

— А ты, я вижу, ешь за двоих, — безразлично бросил Вольф. — Рыцарь, которому ты прислуживаешь, знает, что ты его объедаешь?

Побагровев, Ито прорычал:

— Посмотрим, как ты заговоришь, когда через пару лет я превращусь в могучего мужа, а ты так и останешься тощим и немощным!

— Если ты в кого и превратишься, то в борова, который от каждой царапины визжит так, будто его кастрируют.

Увернуться от кулака оказалось легко. Слишком часто он пропускал удары Бальдра, слишком много времени провел на похожей площадке под курганом, валяясь в грязи и умоляя цверга перестать пинать его, словно беспомощного щенка. Вольф схватил Ито за пухлое запястье и с такой силой вывернул ему руку, что тот действительно завизжал. Пажи повскакивали с насиженных мест, но на помощь толстяку никто не кинулся.

— Отпусти! — вопил Ито, тщетно пытаясь вырваться. — Я расскажу отцу, я…

— Прекратить! Немедленно!

Лишь услышав гнусавый низкий голос, Вольф разжал пальцы и позволил толстяку отпрянуть, прижав руку к груди. В больших светлых глазах Ито он увидел не просто неприязнь, а ненависть, еще детскую, но от того не менее обжигающую.

Невысокий коренастый господин, прервавший толком не начавшуюся драку, встал напротив Вольфа и окинул его оценивающим взглядом.

— Новый птенчик Хильдебранда? В том, чтобы калечить толстяка, чести нет. Дитмар, подойди!

Юнец с уже пробившейся щетиной лениво соскользнул с ограждения и встал рядом с наставником. Вольф посмотрел