Вольный лекарь. Ученик. Том 5 - Сергей Витальевич Карелин

должности хозяина: над головой висела большая хрустальная люстра с несколькими десятками свечей, на полу лежал шерстяной персидский ковер, письменные принадлежности покрывала позолота, все стены увешаны картинами известных художников, красные бархатные портьеры обрамляют высокие арочные окна.

Илья Петрович представился и ждал приглашения сесть в кресло, но полковник, представительный мужчина шестидесяти лет, не торопился приглашать. Он внимательно осмотрел посетителя и сухо поинтересовался:

— Что вас привело ко мне?

— Господин полковник, я пришел к вам за справедливостью, — уверенно сказал капитан, хотя заметно волновался. — Вчера ваши люди взяли не того. Взяли невиновного.

— О ком речь? — нахмурил брови полковник.

— О Степане Устинове. Его обвиняют в попытке вывезти драгоценные монеты, но, уверяю вас, он к этому делу не имеет никакого отношения.

— А-а, вы об этом. Мне докладывали, — кивнул глава жандармерии и расслабился, ведь сначала подумал, что произошло что-то, о чем ему было неизвестно.

— Он не виноват. Его просто попросили передать сверток. Он не знал…

— Как вы можете быть в этом уверены? Давно его знаете? — прервал его полковник.

— С того самого дня, как мы отплыли из Томска, — ответил Илья Петрович, понимая, что это не пойдет на пользу.

Получается, что они знакомы всего около двух недель и он не может ручаться за практически чужого человека, но и врать главе жандармерии он не хотел.

— Ясно, — губы полковника тронула снисходительная улыбка. — Я не понимаю, зачем вы пришли ко мне? Неужели мои люди перестарались, и ваш Устинов пострадал?

— Так и есть, — твердо произнес капитан. — Его ударили по голове, хотя он не оказывал сопротивления. Что с ним случилось дальше, я не знаю.

— Я вам скажу — он пришел в себя и уже дал показания.

— Какие показания? — напрягся капитан.

В душе мелькнуло сомнение: а что, если он чего-то не знает и зря заступается за Степана? А вдруг он действительно причастен к этому делу?

— Отпирается. Говорит, что он не виноват и сверток принесла какая-то старуха. Правда, старуху он тоже не может внятно описать, а это значит, что никакой старухи не было. Это все уловки, чтобы уйти от ответственности.

— А вот и неправда! — возмутился капитан и полез в карман. — Старуха была. Мы с командой нашли трех свидетелей, которые видели рядом с Устиновым старуху. Я собрал их показания, записал имена и адреса проживания. Вот, здесь все записано, — капитан сделал шаг к столу полковника, но тот махнул рукой.

— Потом передайте в канцелярию. И не волнуйтесь — мой следователь во всем разберется. Он опытный человек, и у него большой процент по раскрытию серьезных преступлений.

Капитан хотел сказать, каким образом следователи жандармерии раскрывают дела, ведь пассажиры из числа местного населения многое рассказали, например, о том, что жандармы часто закрывают невиновных только ради наград и прочих плюшек, но передумал: сейчас точно не нужно портить отношения. По крайней мере, пока Степан у них взаперти. А вот когда он освободится, в различные ведомства полетят письма, после которых наверняка последуют проверки, но это потом, а сейчас нужно сделать все возможное, чтобы Степан оказался на свободе.

— Позвольте хотя бы принести ему одежду и кое-что из еды, — попросил Илья Петрович. — Ведь нам нужно продолжить путь, а все его имущество на моем судне.

— Насчет личных вещей — хорошая идея, — оживился полковник. — Принесите все нам. Возможно, это поможет быстрее раскрыть имена его соучастников.

— Нет у него никаких соучастников — не виновен он, — капитан исподлобья взглянул на главу жандармерии.

Он понял, что все зря. Если уж эти люди ухватились за Устинова, то даже если он не виновен, все равно осудят. Чтобы бороться с целым ведомством, нужно время и связи. Связей из высоких чинов у него хватает, а вот времени — в обрез.

— У вас ко мне еще какое-то дело? — спросил полковник, демонстративно взглянув на свои карманные часы.

— Могу я увидеться с Устиновым?

— Нет, он в одиночной камере нарочно, чтобы ни с кем не контактировать и не иметь возможности ни о чем договориться со своими подельниками. Единственный человек, с которым он может разговаривать — это наш следователь Всеволод Денисович Ткачев.

Именно про Ткачева ходило больше всего слухов. Капитану докладывали, что те, кто смог оправдаться или уходил от наказания, долго не жили: либо пропадали без вести, либо кончали самоубийством. Всем было ясно, что мстительный следователь не желал терпеть неудачи и убирал тех, кто напоминал ему о его непрофессионализме. Илья Петрович не был уверен, что все слухи о нем — чистая правда, но точно знал, что дыма без огня не бывает.

— Он же еще совсем мальчик. Ему семнадцать лет. Неужели вы хотите сломать ему жизнь? — предпринял последнюю попытку капитан. — В пути Степа не раз выручал меня и пассажиров судна. Он лучший знахарь, каких я встречал. Будет обидно, если его талант и умения просто пропадут. А еще…

— Хватит! — полковник ударил кулаком по столу. — Я не хочу больше тратить свое время на разговоры о каком-то приспешнике бандитов. Идите! Надеюсь, мы больше не увидимся.

Илья Петрович продолжительно выдохнул, чтобы не наделать глупостей, развернулся и вышел, намеренно с силой захлопнув дверь кабинета. Он был просто в ярости, поэтому вышел из здания жандармерии и просто пошел по улице, стараясь совладать с собой. На горячую голову лучше ничего не предпринимать, а то можно сделать еще хуже.

* * *

Я проснулся от звука проворачиваемого ключа в замке. В дверях появился молодой жандарм. Он снова держался за живот.

— Устинов, мне снова поплохело, — пожаловался он.

— Знаю, я же сказал, что на время снял боль. Чтобы вылечить, нужно гораздо больше энергии, а зачем мне ее тратить на человека, который не хочет мне помочь? — я сел, потянулся и привалился спиной к прохладным каменным блокам. — Кулебяка была вкусная. Передай спасибо матушке.

— Как ты хочешь, чтобы я тебе помог? — жандарм зашел в камеру и прикрыл за собой дверь. — Отпустить не могу, я уже говорил.

— Я смогу найти старуху, которая принесла сверток, но для этого мне нужен платок, в который было все завернуто, а еще я должен выйти на улицу.

— Нет, этого я сделать не могу, — категорично