Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

И вот, свежая, как летний персик, она даже не удосужилась оторваться от своей работы, — продолжал Тадатомо, преувеличенно поводя плечами, — Амэ, ее волосы развеваются на ветру от взрыва, и она уже высматривает меня, бедного старика, указывая на подлый труп, который охотится за моей головой. Вот, — сказал он, поднимая свою тыкву. — За Амэ, величайшую мушкетер Японии.

— За Амэ, — ответили остальные.

Помимо самурая, ни у кого не было ничего, кроме воды, но все приняли тост и выпили за нее. Тадатомо причмокнул от удовольствия.

Амэ с трудом следила за разговором, который вел Тадатомо. Он говорил быстро, с энтузиазмом и не всегда смотрел в ее сторону, но она все равно краснела и улыбалась. Ей хотелось услышать, как ее новые друзья зовут ее по имени. Голоса были таким далеким воспоминанием. Она почти ничего не помнила, кроме голоса Юки, а поскольку они тогда были подростками, ее голос, должно быть, изменился.

Онна-муша смотрела на нее с явной любовью. Отблески огня плясали в ее больших черных глазах, и Амэ показалось, что она красивее, чем когда-либо. После Сэкигахары они едва обменялись парой слов, но мушкетер знала, что ее возлюбленная нервничает. Они все нервничали. Онидзима, если они доберутся до него, станет настоящим испытанием, и Юки будет бояться застыть, как в замке Гифу. Амэ положила голову на плечо Юки, когда Тадатомо жестом привлек ее внимание.

Неуклюже, но с жаром самурай заговорил с ней на языке жестов.

У тебя есть еще?… спросил он, его жесты были медленными, но такими же щедрыми, как и у него самого. Он заколебался со следующим, потом сдался и показал руками и ртом взрыв.

Бомба, сказала она, показывая ему знак, который они с Юки изобрели много лет назад.

Бомба, повторил он.

Только одна, ответила она, но большая.

— Большая? — крикнул Тадатомо в своей обычной манере. — Ты должна сохранить ее для алтаря. Здесь, я ставлю деньги на то, что Амэ уничтожит эту чертову штуку и станет спасителем Японии.

— Спасибо, Тадатомо, — заставила она себя произнести. Какое-то время после несчастного случая Амэ пыталась говорить, но растерянные лица собеседников заставили ее замолчать. Теперь, после многих лет, когда она не сказала ни слова никому, кроме Юки и Цуки, она разучилась говорить. Она знала, что ее слова звучат неправильно, и люди обычно смеялись над ней, когда она пыталась заговорить, но только не эти люди. Тадатомо выглядел так, словно ему дали пощечину, и не мог подобрать слов. Она заметила, что в его глазах появились слезы, и почувствовала, что ее глаза отреагировали так же.

— Черт, — сказал он, вытирая навернувшиеся слезы тыльной стороной ладони.

Ее внимание привлекла Юки, которая сжала ее руку, призывая к себе. Онна-муша встала без предупреждения и не отпустила ее руку.

— Пойдем со мной, — сказала она губами и жестом.

Амэ последовала за Юки прочь от группы, хотя, должно быть, кто-то что-то сказал, потому что она обернулась и показала непристойный жест. Затем они скрылись за разрушенной стеной старого особняка.

Они едва успели скрыться от остальных, как Юки обняла Амэ обеими руками. Амэ ожидала чего-то подобного, но, когда воин начала дрожать, Амэ поняла, что потребности ее возлюбленной были иными, чем она думала. Она нежно обняла Юки и погладила ее по спине. Воительнице просто нужно было, чтобы мушкетер была рядом с ней в этот момент. Когда прошло некоторое время, Амэ высвободилась из объятий, чтобы посмотреть своей возлюбленной в глаза. Они были красными и блестящими.

Что?

Завтра, ответила Юки, если мы найдем этот остров…

Завтра все будет хорошо, сказала Амэ, прервав жесты Юки. Я защищаю тебя, ты защищаешь меня, мы защищаем Цуки. Это было их обещание друг другу с того самого дня, как они покинули Инуяму, но, жестикулируя на этот раз, Амэ поняла, что использовала слово «мы», думая обо всей группе, а не только о них двоих.

Мы надерем задницу этому ублюдку-барабанщику, продолжала Амэ с большим воодушевлением, а потом вернемся домой и заживем своей жизнью вместе. Таков план.

— Таков план, — повторила Юки, наконец улыбнувшись.

Кроме того, сказала Амэ, поднимаясь на цыпочки, чтобы приблизиться к губам Юки, завтра — это завтра. Сегодня я с тобой. Ты со мной?

— Всегда, — ответила Юки, прежде чем поцеловать Амэ, сначала нежно, потом со страстью.

— Эй, парень, не смей смотреть в их сторону, — сказал Тадатомо, когда двое воинов покинули группу. — Я знаю, каково это — быть в твоем возрасте, но не смотри на них своими грязными глазами, ладно?

— Не все такие большие извращенцы, как ты, — ответил мальчик со своей выгодной позиции. Микиносукэ настоял на том, чтобы дежурить, пока остальные ели, и уселся на самый высокий камень от разрушенной стены, образующей их лагерь. Это никого не обмануло; мальчик предложил это только для того, чтобы держаться на некотором расстоянии от своего учителя. После Онидзимы, подумал Ронин, с этими двумя нужно будет что-то делать.

После Онидзимы, мысленно повторил он, удивляясь, почему это звучит так странно. Как и последнее мгновение, которое он разделил с Нобусигэ Санадой, будет до и после, он чувствовал это нутром.

— Мусаси, помоги мне, — попросил Тадатомо. — Ты был с мальчишкой много лет. Только не говори мне, что ты никогда его не ловил, ты знаешь… — Самурай сделал жест, напоминающий движение, когда вынимаешь из ножен катану.

— Эй! — рявкнул Микиносукэ. — Не смей отвечать, старик.

Это были его первые слова, обращенные к учителю после Сэкигахары, сказал себе Ронин, покачав головой. Иногда лучше ничего, чем что-то другое. Мусаси в ответ опустил голову. Такое «старик» в устах его любимого ученика должно было глубоко ранить.

— Мальчик, — сказал Киба, прерывая свое обычное молчание, голосом, похожим на удар кинжала, — у тебя проблемы с твоим учителем, это одно. Но не смей проявлять к нему неуважение, как ты только что сделал. — Настроение у костра радикально изменилось. Ронин посмотрел на Цуки, у которой отвисла челюсть, когда она собиралась впиться зубами в шашлык из жареной рыбы. Она выглядела ошеломленной тоном синоби.

— Тебя никто не спрашивал…

— Сколько тебе лет? — перебил его синоби.

— Четырнадцать, — гордо ответил Микиносукэ. — Я думаю.

— Четырнадцать, — повторил Киба, кивая. — Ты знаешь, что в этом возрасте твой учитель покинул свой дом, один, без кого-либо, кто мог бы научить его основам владения мечом? Два года спустя он сражался при Сэкигахаре и выжил, в отличие от многих других. Он сделал себе имя благодаря смелости и навыкам самоучки, уничтожая одно за другим древние, уважаемые додзё, показывая Японии, чего может