Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

— Я хотел, чтобы кэндзюцу Мусаси стало официальной школой могущественного клана, — сказал мальчик.

— Благородное желание, — ответил Дзенбо.

— Бесполезное желание, — сказал Микиносукэ. — Готов поспорить, что за эти годы у Мусаси было несколько отличных предложений, от которых он отказался, и теперь мы знаем почему.

За ночь гнев мальчика поутих. Киба сказал резкие слова, но Микиносукэ почувствовал себя виноватым, услышав их. Мусаси лгал ему долгие годы, но он также отдал ему все. С тех пор, как они встретились, мальчик ни разу не испытывал чувства голода или одиночества, и он получил технику Нитэн Ити-рю, что само по себе было бесценным даром. Возможно, его учитель больше не пользовался этим искусством, но будущее мальчика было предопределено его двумя клинками.

— Я просто хотел, чтобы его искусство жило вечно, — продолжил он, чувствуя, как стыд снова сжимает его сердце. — Несмотря ни на что, Нитэн Ити-рю заслуживает того, чтобы сиять. — Микиносукэ посмотрел на рукояти своих двух мечей с чем-то похожим на любовь. Его чувства к Мусаси, возможно, и стали противоречивыми, но его страсть к технике владения двумя мечами осталась неизменной, и, если уж на то пошло, он должен был поблагодарить своего учителя за обучение. Мусаси, в конце концов, никому другому не доверял дело своей жизни.

— Не обижайся, Ронин, — сказал мальчик с неожиданной энергией, — но Нитэн сокрушил бы твое баттодзюцу в каждом бою.

— О? Большие слова из маленького рта, — добродушно ответил Ронин. — Это что, вызов? — Одинокий воин оторвался от осмотра высохшего пруда и опустил левую руку за рукоять своей катаны, готовый выхватить ее.

— Как только мы спасем Японию, — ответил мальчик, — с удовольствием.

— Договорились, — ответил Ронин.

— А как насчет тебя? — спросил Ронин Дзенбо, который только что подошел на несколько шагов ближе.

— Боюсь, я обычно не принимаю вызовов, — ответил монах.

— Нет, я имел в виду твою эма. Что ты на ней написал? — спросил Ронин.

— То же самое, ради чего я жил с тех пор, как потерял зрение, — ответил Дзенбо, и на этот раз выражение его лица было нейтральным, почти печальным, как показалось Микиносукэ. — Я хочу, чтобы моя школа была восстановлена.

— Что с ней случилось? — спросил мальчик. — Если ты не возражаешь против моего вопроса.

— Вовсе нет, — ответил Дзенбо, снова сверкнув своей очаровательной улыбкой. — Как и многие другие школы сохэй, монахов-воинов, ходзоин-рю была запрещено Иэясу Токугавой, когда он получил контроль над всей Японией.

— Почему? — спросил Микиносукэ, озадаченный тем, что такой широкий жанр боевых искусств может быть закрыт сразу.

— На местном уровне некоторые группы сохэй обладали большей властью, чем самураи, а иногда даже большей, чем даймё провинции, — объяснил Дзенбо. — Большинство из моего рода были мирными и желали служить, но другие восстали и образовали мятежные группировки Икко-икки. Во время гражданской войны их использовал тот или иной военачальник, но, когда все закончилось, они стали представлять угрозу. Не желая рисковать хрупким миром в стране, сёгун просто запретил их существование, независимо от того, вынашивали ли они на самом деле мятежные мысли или нет.

— Ты действительно думаешь, что Ёсинао сможет что-то с этим сделать? — спросил Ронин. — Это указ сёгуна. Даже у Ёсинао может не хватить власти, чтобы отменить его.

— Я все равно должен попытаться, — ответил Дзенбо. — Я бы сделал все, чтобы воплотить мечту моего учителя в жизнь.

— Это звучит… чрезмерно, — сказал Микиносукэ, не найдя лучшего слова, чтобы описать решение сёгуна.

— Хотя я могу понять его рассуждения, — ответил Дзенбо, — я согласен с тобой. Мастер Ин'эй никогда не интересовался войной или политикой. Он хотел только одного — развивать свое искусство и учить людей защищаться с помощью копья. Он посвятил свою жизнь ходзоин-рю и увидел, как все это прекратилось по мановению руки. Он заслуживал лучшего.

Когда он это сказал, Микиносукэ догадался, что монах испытывает гнев. Он слегка приподнял копье и постучал концом древка по земле в саду Дзен. Это был единственный способ, которым он мог дать своим эмоциям говорить. Затем он сделал это снова, но на этот раз более осознанно. В третий раз он наклонил голову, затем опустился на колени и опустил ладонь на твердую землю.

— Что это? — спросил Ронин.

— Я не уверен, — ответил монах. — Там что-то есть.

Микиносукэ и Ронин обменялись ожидающими взглядами и опустились на колени рядом с монахом. Они начали копать руками. Не потребовалось много времени, чтобы почувствовать твердую древесину под своими грязными пальцами. Через несколько минут им удалось откопать сундук размером с ребенка.

— На мой взгляд, это не похоже на ворота, — сказал Микиносукэ.

— Что внутри? — спросил Дзенбо, когда Ронин взломал ржавый замок.

— Рис, — ответил Ронин со вздохом поражения. — Это просто рис.

— Зачем закапывать рис в саду Дзен? — спросил Микиносукэ.

— Незачем, — ответил Дзенбо, прежде чем запустить свободную руку в горку риса. Он перемешал зерна, затем снова наклонил голову, как лиса, нашедшая рыбу в дорожной сумке. Когда он вытащил руку из сундука, рассыпая во все стороны зерна белого риса, в его руке оказался меч. Катана в темных ножнах сая, прекраснее которой Микиносукэ еще не видел. Должно быть, владелец спрятал ее, когда армия Акэти уничтожила Адзути около сорока лет назад, и мальчик мог понять, почему владелец не хотел, чтобы такое сокровище попало в руки предателя.

— Она даже не заржавела, — сказал Ронин, когда Дзенбо вытащил клинок из ножен.

— Рис сохранил ее сухим, — объяснил монах. Затем он поднес меч к лицу и понюхал его. — И владелец использовал немного отличного масла, чтобы уберечь катану от ржавчины. Кто бы это ни был, он очень ценил этот меч.

— Она прекрасна, — невольно прошептал Микиносукэ.

Дзенбо, все еще стоя на коленях, протянул меч мальчику.

— Ты знаешь кого-нибудь, кому нужен меч?

— Это ни к чему не приведет, — наконец выплюнул Тадатомо. Он ворчал с самого рассвета, утверждая, что солнце лишило их столь необходимых минут сна. С каждым осмотренным зданием его настроение только ухудшалось. — Мы занимаемся этим все утро и до сих пор понятия не имеем, что мы ищем.

— Жаловаться бесполезно, — ответил Киба. Накануне вечером синоби поднялся на холм, надеясь, что его обостренные чувства каким-то образом обнаружат вход в Онидзиму. Из этого ничего не вышло, но тогда он был уставшим и все еще не оправился от яда. Хороший ночной сон сотворил чудеса, и теперь он облазил все возможные наблюдательные пункты, пока двое его спутников осматривали местность с земли. — В любом случае это нужно