Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

и навсегда разрушить проклятие, хотя идея перерезать свой путь обратно к свету тоже не была слишком привлекательной. В любом случае, время было на исходе. Киба заметил людей, направлявшихся к Адзути; они, должно быть, были врагами. На секунду он подумал о том, чтобы остановиться здесь или устроить засаду, но, если это не удастся, между барабанщиком и алтарем ничего не будет. У них было единственное преимущество — Самондзи и несколько минут, на которые они опережали преследователей. Самондзи больше не было, поэтому главное — скорость.

— Я не ожидал, что здесь будет дорожка из лепестков сакуры, — сказал Тадатомо, — но это выглядит не очень хорошо.

— С этим не поспоришь, — ответил Ронин.

Звук разрываемой ткани привлек внимание одинокого воина. Киба рвал свою верхнюю рубашку на куски. Вскоре он намотал четыре мотка конопляной ткани на четыре палочки и намазал каким-то дурно пахнущим, густым маслом. Первый из самодельных факелов быстро загорелся, когда он щелкнул кремнем, и, когда остальные тоже загорелись, он передал их по кругу.

— Извините за запах, — сказал он, передавая факел Мусаси. — В основном масло сделано из рыбы и яиц. — Второй факел достался Цуки, третий — Тадатомо.

— Может, нам кого-нибудь оставить наверху? — спросила Юки.

— Нет, — ответил Ронин. — Мы сделаем это вместе. — Ему показалось, что так будет правильно. Девять из них отправились из Дзёкодзи и чудом выжили, и девять из них вернутся из глубин подземного мира, пообещал себе одинокий воин.

— Судя по тону разговора, — сказал Дзенбо, — я, наверное, рад, что у меня нет глаз.

— Везучий ублюдок, — со смешком ответил Тадатомо.

Киба спускался первым, его факел мерцал, оставляя за собой дорожку безобидных искр. Ронин шагнул сразу за ним, а за ним последовала Цуки.

— Будь что будет, — сказал Тадатомо несколько секунд спустя.

Через десяток шагов солнце перестало им помогать. Глазам Ронина потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к смене освещения, и вскоре факел Кибы засиял так ярко, что почти ослепил его. Ступени были сделаны из тех же камней, что и выше, и шли прямо, но стены представляли собой не что иное, как землю и прогнившие деревянные балки. Как они все еще поддерживали проход, было загадкой, но Ронин молился, чтобы они продолжали это делать до их возвращения.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил голос Мусаси, несколько раз отразившись от камней лестницы.

— Ничего, — ответил Киба, протянув руку с факелом чуть дальше. — Ничего, кроме темноты.

— Напомни мне поблагодарить Ёсинао, — сказал Тадатомо.

Эхо их голосов еще долго спускалось вниз. Ронина так и подмывало попросить Кибу бросить факел и посмотреть, далеко ли он полетит, или, может быть, попросить Цуки пустить горящую стрелу. Но в нем говорил страх, а он знал, что страх — плохой советчик. Пламя, которое держал лучник, согревало его шею, но даже это не остановило холодную дрожь, бежавшую по спине.

Так они спускались в течение долгих минут, в основном молча, медленно, но верно продвигаясь вперед. Теперь корни не торчали по бокам, они не доставали так далеко вниз. И земли тоже было немного. Вода капала сверху все чаще, и ее неровные шлепки заставляли одинокого воина нервничать.

— Какие более счастливые мысли могут быть связаны с этим? — спросила Юки, вероятно, в ответ на совет Амэ.

— Что она сказала? — спросил Микиносукэ.

— Она сказала, что мы должны сосредоточиться на счастливых мыслях, — ответила Юки, и в этой обстановке ее голос звучал как крик.

— Вроде еды? — спросил мальчик.

— Точно, вроде еды. Если это то, что делает тебя счастливым, — ответила онна-муша.

— Работает для меня, — сказал Микиносукэ. — Однажды у нас был потрясающий угорь, у моста недалеко от э-э…

— Исе, — ответил Мусаси.

— Исе, — взволнованно повторил мальчик. — Даже год спустя я все еще чувствую его вкус.

— Я бы убил за хорошую компанию, — сказал Тадатомо, когда Цуки хихикнула над комментарием мальчика. — Девушки из района красных фонарей в Эдо замечательные, но те, что с Кюсю, уникальны. А как насчет тебя, Мусаси?

— Дайте мне тихий пруд и кусок дерева для вырезания, и я буду счастлив, как воробей весной, — ответил воин.

— Нет, я имел в виду…

— …я понимаю, что ты имел в виду, — сказал Мусаси. — Но есть некоторые вещи, которым я бы предпочел не учить своего ученика. Ему придется разбираться самому.

— Как обычно, — внезапно сказал Киба, — Тадатомо говорит из своей задницы. Женщины из Муцу самые приятные.

Это было настолько неожиданно, что все как один рассмеялись. Даже старый синоби кое-что знал об удовольствии.

— Они настолько же мягки, насколько сурова их погода, — продолжал Киба, словно разговаривая сам с собой. — Я отведу тебя туда, Тадатомо, и ты сам увидишь, как сильно ошибался всю свою жизнь.

— Я поддержу тебя в этом, — весело ответил самурай. — Вчера мы также услышали, что делает Юки и Амэ счастливыми, — продолжил он.

— Да, вы слышали, — гордо ответила Юки.

— А как насчет тебя, Дзенбо? — спросил Тадатомо.

— Мидзуаме, — сухо ответил монах. Его голос звучал словно издалека, поэтому Ронин предположил, что он шел сзади, что имело смысл, учитывая, что ему вообще не нужен был свет.

— Конфеты? Правда? — удивленно спросил Тадатомо.

— Ну, мне не разрешены мясо, алкоголь, музыка или секс, — объяснил монах. — Список доступных мне удовольствий довольно ограничен. Так что, да, конфеты.

— Я имею в виду, конечно, если конфеты поднимут тебе настроение даже в таком месте, почему бы и нет.

— В чем дело, Цуки? — спросил Ронин, почувствовав, как девушка немного напряглась.

— Я тоже собиралась ответить конфеты, — робко ответила она.

По группе прокатилась новая волна смеха. Кто бы ни пользовался этим местом в прошлом, он, вероятно, никогда раньше не слышал этого звука.

— Какой сорт ты предпочитаешь? — спросила она монаха.

— Я знаю только те, что из Киото, — ответил он.

— Те, что из Инуямы, где я выросла, очень хороши, — сказала девушка. — Не хотел бы ты посетить это место вместе с нами после всего этого? Я могла бы показать тебе свою любимую кондитерскую.

— Я… я бы очень этого хотел, — ответил монах.

— Это оставляет нас с Ронином, — заметил Тадатомо. — Где ты находишь свое счастливое место?

— Самое счастливое место для меня — человек, — ответил Ронин. — Или, я бы сказал, он был человеком. — Он не хотел портить настроение, но мысли о Нобусигэ всегда заставляли его сердце сжиматься. Десять лет спустя он все еще не мог оправиться от смерти своего господина.

— Прости, — сказал Тадатомо. — Мне не следовало спрашивать.

— Не о чем сожалеть, — ответил Ронин. — Мысли о нем делают это место светлее. — Нобусигэ ушел, но воспоминания остались такими же яркими, как и прежде. Он