Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Музыка стихла. Кто-то зашикал, но большинство обернулось к сцене с любопытством.

Громир поднял кружку над головой.

— Я хочу сказать тост! — провозгласил он. — Вы все знаете, что сегодня случилось! Мы сдали теорию! Все! С первого раза! А знаете почему?

Он ткнул пальцем в мою сторону.

— Потому что Арканакс и Волкова — наши спасители! Лучшие ученики академии Маркатис! Живые легенды! Если бы не они, нас бы всех размазали по этим билетам!

Кто-то в толпе засмеялся, но смех был добрым, поддерживающим.

— Так выпьем же за них! — заорал Громир. — За Роберта и Катю! Пусть они всегда будут такими умными и пусть делятся этим с нами, тупыми! Ура!

— Ура! — заорал зал.

Я почувствовал, как краска заливает лицо. Лана толкнула меня в бок.

— Иди, ответь что-нибудь.

— Да ну…

— Роберт! — заорал Громир со сцены. — Иди сюда, братан! Волкова, ты тоже! Давай к нам!

Я посмотрел на Катю. Она смотрела на меня. Потом пожала плечами, улыбнулась и пошла к сцене. Я — за ней.

Мы встретились у подножия. Я подал ей руку, помогая забраться на подиум. Наши пальцы соприкоснулись, и на секунду дольше, чем нужно, задержались. Она не отдёрнула. Я не отпустил.

Громир вручил нам по кружке.

— Давай, скажи что-нибудь, — прошептал он мне.

Я поднял кружку.

— Эй! — крикнул я, и зал притих. — Я не знаю, что сказать… Наверное, просто спасибо, что вы есть. И… — я повернулся к Кате, — спасибо тебе. Без тебя бы не справился.

Катя улыбнулась. Широко, открыто, совсем не так, как улыбалась обычно.

— Да ладно, — сказала она. — Ты сам молодец. Я просто помогла немного.

— Чокаемся! — рявкнул Громир, и мы стукнулись кружками.

Пена брызнула во все стороны, и мы пили — я, Катя, Громир, а потом и весь зал подхватил, и музыка грянула снова, и началось такое веселье, что я даже забыл о завтрашнем экзамене.

В стороне, у самого входа в зал, стояли двое. Они не танцевали, не пили, не смеялись. Просто стояли, отделённые от всеобщего веселья невидимой стеной.

Греб сжимал в руке стакан с чем-то крепким, но не пил. Его взгляд был прикован к сцене, где Роберт и Волкова чокались под восторженные крики толпы.

— Нравится тебе это? — спросил он, не поворачивая головы.

Элизабет молчала. Она смотрела в пол, кусая губы.

— Спрашиваю, нравится тебе смотреть, как твой «обидчик» празднует победу? — Греб усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А мы тут с тобой, как прокажённые. Никто даже не подошёл.

— Мы сами виноваты, — тихо сказала Элизабет.

— Что? — Греб резко повернулся к ней. — Ты серьёзно? Он чуть не уничтожил нашу семью!

— Он ничего не делал, — голос Элизабет дрогнул. — Ты сам всё придумал, Греб. Я не хотела… я не хотела, чтобы так вышло.

— Заткнись, — прошипел брат. — Ты просто слабая. Испугалась его титула. А он… — Греб снова уставился на сцену. — Он ещё пожалеет. Я сделаю так, что пожалеет.

Элизабет подняла глаза. В них блестели слёзы, но впервые за долгое время — не отчаяния, а какой-то странной, горькой решимости.

— Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не надо. Пожалуйста, Греб. Остановись.

Греб посмотрел на неё так, будто видел впервые. Потом покачал головой, допил одним глотком свой стакан и, развернувшись, вышел из зала.

Элизабет осталась одна. Музыка гремела, люди смеялись, а она стояла у двери и смотрела на Роберта, который даже не знал, что она здесь.

«Прости меня», — подумала она. — «Прости, что я такая трусиха».

Но вслух ничего не сказала. Просто развернулась и ушла вслед за братом, в тёмный коридор, где никто не увидит её слёз.

Мы тусовали до самого вечера. Честно скажу — я даже не заметил, как пролетело время. Музыка долбила так, что, наверное, в подземельях академии её слышали. Все первокурсники смешались в одну пьяную, счастливую массу, и даже те, кто обычно держался особняком, сейчас обнимались и орали песни.

Я танцевал. Сначала с Ланой. Она прижималась ко мне в такт музыке, её белоснежные волосы развевались, алые глаза горели. Мы двигались медленно, хотя ритм был быстрым — просто наслаждались моментом, её руки у меня на плечах, мои — на её талии.

Потом меня перехватила Мария. Она танцевала более сдержанно, но в её движениях чувствовалась та самая скрытая страсть, которая делала её такой… особенной. Она смеялась, запрокидывая голову, и я ловил себя на мысли, что готов смотреть на это вечно.

А потом…

— Роберт! — заорал Громир, выскакивая передо мной. — Давай, братан, покажи класс!

И я танцевал с Громиром. Это было нечто. Он двигался как медведь, которому наступили на хвост, но делал это с такой самоотдачей, что я ржал в голос.

— Вы так нежны, сударь! — угорал он, изображая светские манеры и пытаясь кружить меня в вальсе.

Мы чуть не упали раза три, но вокруг только смеялись и подбадривали.

Всем было весело. Кто-то уже перебрал до такой степени, что уснул прямо на скамейке, обняв пустую бутылку. Кто-то танцевал на столах, кто-то пытался флиртовать. Я чувствовал всем нутром: завтра, после практики, нас всех заставят драить этот зал до блеска. Но сегодня — плевать. Абсолютно.

Я был полупьян. Не то чтобы в стельку, но лёгкий хмель приятно туманил голову, делая всё вокруг каким-то… мягким, что ли. И тут в голове мелькнула мысль. Наглая, дерзкая, но такая правильная.

Я решил действовать.

Катя стояла у стены, наблюдая за всеобщим весельем с той самой лёгкой улыбкой, которая так шла её новому образу. В руке — бокал, почти пустой. Щёки розовые, глаза блестят.

Я подошёл. Без лишних слов, без приглашений. Просто взял её за талию, прижал к себе и начал танцевать.

Она даже не вздрогнула. Будто ждала.

Её руки скользнули мне на шею, пальцы переплелись в волосах на затылке. Мы двигались медленно, хотя вокруг всё гремело и бесновалось. Для нас словно не существовало никого, кроме друг друга.

Катя была пьяна. Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы исчезли все барьеры и запреты. Она танцевала откровенно — не вульгарно, а как-то… естественно, что ли. Будто её тело само знало, как двигаться, чтобы сводить с ума.

А потом она повернулась ко