Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Её попка — в этой короткой юбке, в этих сексуальных колготках — прижалась к моему паху, и она начала крутить бёдрами в такт музыке. Медленно, соблазнительно, чувствуя каждое моё движение.

У меня перехватило дыхание.

Я прижал её сильнее. Одной рукой обхватил за талию, второй — чуть ниже, чувствуя, как она двигается, как подаётся назад. И почувствовал, что начинаю возбуждаться. Сильно. Так, что это стало невозможно скрывать.

Но Катя, кажется, только этого и ждала.

Она откинула голову мне на плечо, повернула лицо, и наши губы встретились. Жадно, горячо, без капли сомнения.

Мы целовались, и я уже не замечал ничего вокруг. Ни музыки, ни толпы, ни того, что, возможно, на нас смотрят. Только её губы — мягкие, тёплые, пахнущие вином. Только её тело, прижатое ко мне так тесно, что, кажется, мы стали одним целым.

— Катя… — выдохнул я в перерыве между поцелуями.

— Молчи, — прошептала она и снова потянулась ко мне.

И я замолчал. Потому что слова были лишними.

Я не заметил, как танцевал уже с Марией.

Просто моргнул — и вместо тёплого тела Кати, прижатого ко мне, почувствовал другое. Знакомое, родное, но сейчас — напряжённое, как струна. Мария смотрела мне прямо в глаза. Холодно. Трезво. Так, что у меня внутри всё похолодело.

— Маша, — выдохнул я, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Роберт, — ответила она сухо. Голос, наполненный гневом.

Я мотнул головой, прогоняя хмель. Где Катя? Как я вообще… Мы же только что…

— А где… — начал я, но она перебила.

— Я надеюсь, что ты спрашиваешь про Лану, — сказала Мария, и в её тоне не было вопроса. — Думаю, хватит с тебя на сегодня. Нам завтра ещё практику сдавать.

— Пожалуй, — выдохнул я, чувствуя, как стыд начинает пробиваться сквозь алкогольный туман.

Я перевёл взгляд поверх её плеча, ища глазами Катю. Метался взглядом по залу — мелькали лица, силуэты, кто-то танцевал, кто-то уже спал. Волковой нигде не было. Ни у стены, где она стояла, ни в толпе. Только пустой бокал на подоконнике напоминал, что она вообще была здесь.

Мероприятие постепенно начинало подходить к концу. Музыка стихла, сменившись тихим фоном. Кто-то уже уходил, кто-то пытался разбудить спящих. Я плохо соображал. Помню только, как Мария вела меня куда-то за руку, как мелькали коридоры, лестницы…

А дальше — провал.

Я не помнил, как добрался до кровати. С кем шёл, о чём говорил, раздевался или нет — всё стёрлось. Просто вырубился, едва голова коснулась подушки.

Но напоследок, в последней искре сознания, проскочили две мысли.

Первая: лишь бы не проспать экзамен.

Вторая: почему я не облапал Катю, пока была такая возможность?

А потом — темнота.

Будильник взорвал тишину пронзительной трелью, от которой черепная коробка, кажется, пошла трещинами.

— Сука, Громир… Зигги… вырубите эту хрень… — прохрипел я, не открывая глаз.

Тишина. Ни ответа, ни топота ног. Только этот долбаный звон, въедающийся в мозг.

Я попытался потянуться правой рукой к тумбочке, где, по идее, должен был лежать коммуникатор. И не смог. Рука будто приросла к чему-то тёплому и тяжёлому.

Я повернул голову.

И увидел.

На моей руке, уютно устроившись, лежала Катя Волкова. Сопела, укрывшись одеялом до макушки, только нос торчал. Волосы разметались по подушке.

Я замер. Потом медленно, очень медленно, осмотрел окружение.

Комната Волковой. Её кровать. Её вещи на стульях. Её запах в воздухе.

— Мать твою… — выдохнул я, чувствуя, как похмелье резко отступает на второй план, уступая место панике.

Как я здесь оказался? Что было вчера? Мы танцевали, целовались… а потом? Потом провал.

Катя пошевелилась, что-то пробормотала во сне и сильнее прижалась к моей руке.

Я лежал, боясь дышать, и пытался вспомнить хоть что-то. Безуспешно. Голова гудела, а в груди разрасталось нехорошее предчувствие.

16 декабря. 07:15

Я приподнял одеяло. Осторожно, буквально на пару сантиметров, чтобы не разбудить.

И замер.

Катя была абсолютно голой. Одеяло сползло, открывая плечи, ключицы, и дальше… Дальше было нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Молочная кожа, мягко подсвеченная утренним светом, падающим из окна. Плавный изгиб талии, округлость бёдер, длинные ноги, слегка согнутые в коленях. Грудь — аккуратная, но соблазнительная, с чуть припухшими розовыми сосками — была видна в профиль. Волосы разметались по подушке золотистым ореолом. Она спала с лёгкой улыбкой на губах, такой умиротворённой, какой я её никогда не видел.

Ну вот же… — мысль пульсировала в голове, заглушая даже похмелье. — Как так вышло?

Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, начал вытаскивать руку из-под её головы. Катя чуть нахмурилась во сне, что-то пробормотала, но не проснулась. Я замер, пережидая. Потом продолжил. Наконец рука освободилась, и я медленно, стараясь не скрипеть, поднялся с кровати.

Ноги были ватными. Я огляделся в поисках своей одежды. Мои штаны валялись на стуле, рубашка — на полу, трусы — вообще непонятно где. Я натянул штаны и, схватив рубашку, на цыпочках пробрался в ванную.

Душ привёл в чувство. Горячая вода смывала остатки вчерашнего алкоголя, но не могла смыть главного вопроса: что произошло? Я стоял под струями, закрыв глаза, и пытался восстановить события. Танцы. Катя. Поцелуи. Потом Мария… Я шёл с Марией за руку… А дальше — пустота. Чёрная, непроглядная пустота.

Вот же зараза! Неужели мы… — я даже додумать боялся.

Выключил воду, насухо вытерся, надел трусы, которые нашёл на полотенцесушителе (видимо, вчера сам туда повесил). Вышел из ванной.

Катя всё ещё спала. Такая же голая, такая же безмятежная. Я посмотрел на часы — твою мать, через два часа экзамен. А мне ещё идти, готовиться, искать своих…

Я сел на край кровати и осторожно потряс её за плечо.

— Кать… Кать, просыпайся.

Она заворочалась, что-то недовольно пробормотала, натянула одеяло до носа.

— Кать, нам через два часа на экзамен. Вставай.

Она приоткрыла один глаз, сонно на меня посмотрела и прошептала таким интимным, таким… ласковым голосом:

— Ещё пять минуточек, зай.

У меня сердце рухнуло в пятки.

Зай? ЗАЙ⁈ Она меня зайкой назвала⁈ Это что было вчера⁈

Я вскочил с кровати, чувствуя, как паника накрывает с головой. Мысли метались:

Лана и Маша меня убьют. Просто убьют. Расчленят и скормят горгульям. Или сначала скормят. Я труп.

— Катя, вставай, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Нам правда пора.

Она вздохнула, потянулась всем телом,