Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Тебя ничего не смущает, Демира? — тихая ярость прозвучала в его словах. — Шашки с умыслом расставляешь, безграничной власти хочешь?

— Какой власти? — не поняла она. — Тепла хочу!

— Так ступай к печке! — велел Хрюша и не посмеивался теперь, серьёзен стал. — Согреешься!

Она не ушла, не испугалась грубого тона. Стояла, опустив свободно руки, чёрные волосы рассыпались по белой рубашке, и глаза сияли так, что у него дыхание перехватило.

— Чего ты стоишь? — глухо воскликнул он. — Чего ты ждёшь? От кого? Коль природа своё берёт, иди к Булату! Обижена не останешься!

— Хотела бы к Булату — пошла бы к Булату! — прозвенел, наполненный злостью, её голос. — Тебе всё мало, атаман? Вслух признания хочешь? В этой игре, без шашек и доски, я проиграла! И вот я здесь, а тебе всё мало? Чего тебе ещё?

— Так ты не понимаешь? Не разумеешь, куда пришла? — рванулся вопль отчаяния из его груди. — Сюда смотри! — Хрюша сдёрнул с лица повязку и повернулся к ней. — Что на это скажешь?

Демира столько раз представляла себе, что может там увидеть, и когда это случилось, не испугалась, не отпрянула. Хрюша, безжалостный к себе, встал к свету лампы, и она хорошо видела его лицо, мёрзлые угли глаз и две глубокие ямы на месте носа, но не страх, не отвращение, а пронзительная боль захлестнула душу.

Рука взлетела, коснулась его щеки, погладила, но атаман перехватил её ладонь и отбросил.

— Уходи! — потребовал. — Не нужна мне твоя жалость!

— Жалость? — прошептала она одними губами. — Ты думаешь, я тебя пожалела? Я? Тебя?

Демира бросилась к нему, схватила там, где прежде нос был, пальцы в дырки запустила, дёрнула. Хрюша взвыл — от неожиданности, не от боли. Она не причинила вреда, не того хотела. Подняла руку, показала ему.

— Что видишь? — спросила. — Кровь? Нет! Сопли только! — захватила в горсть подол его рубахи, вытерла пальцы. — Не кровоточит, давно закрылась рана! Теперь сюда смотри! — дёрнула тесёмки у ворота, повернулась спиной к нему, стащила рукава с плеч, обнажила спину, перебросила вперёд волосы. — И у меня так же! — простонала. — Не кровоточит!

Хрюша увидел длинные узкие рубцы, вкривь и вкось изчеркавшие её спину, и невольно протянул руку, но удержался в последний миг, не коснулся.

— Не болит, зажило всё! — Демира обернулась, слёзы текли по её лицу. — Боль — вот здесь! — прошептала она, приложив к сердцу ладонь. — Внутри! Душа изуродована! И что нам теперь, всю жизнь так? До самой смерти?

Хрюша не ответил, застыл, зачарованный белизной её тела и узорами храмовой росписи на нём. Причудливые цветы в языках пламени спускались с правой груди, завитками закручивались у бедра, лучами солнца расходились в стороны. Точно не девушка стояла перед ним, а ваза фарфоровая, столь же красивая и хрупкая, прошедшая крещение огнём. Её так легко разбить, но, разлетаясь осколками, она ударит насмерть последним остриём.

Руки атамана коснулись шёлковой кожи, подушечки пальцев осторожно очертили лепестки узоров, легли на плечи ладони, прижали к себе нежное, податливое тело, ощутили его трепет.

— Замёрзла, ласточка, — прошептали его губы, — печка никак не растопится...

— Так что я тебе толкую? — она ответно обняла его, облегчённо, освобождённо выдохнула, и Хрюша приподнял её, положил на кровать, и вот уже теплее! Широкие ладони подоткнули за спину одеяло, прижали к себе, согревая, а губы отыскали губы, отдавая сладкий жар. Горячая тяжесть налила его тело расплавленным металлом желания, стремлением утолить её жажду. Его истерзанное сердце услышало её боль, приняло, отдав взамен свою, чтобы сжечь на костре живой, всепонимающей и всепрощающей человеческой любви.

Она вскрикнула, почувствовав его в себе, не смогла сдержаться. Поймала его встревоженный взгляд, ощутила, как подался назад, боясь сделать хуже, и зашептала, успокаивая, путаясь в густых кудрях тонкими пальцами:

— Всё хорошо, Хрюша... Ты просто... большой очень... я не привыкла ещё... Вот так лучше... — спустилась ниже, качнула бёдрами, и боль ушла, раскрылось тело, приняло его огонь. И всё получилось, она отдалась ему, большому, сильному, смирному и растерянному, думающему лишь о ней.

Будто в лодке под летним ливнем взлетели они на гребень волны, и порыв ветра встрепал волосы, а брызги воды остудили распалённые тела, и облегчённый, ликующий крик вырвался из их уст, воспевая гимн вечной жизни.

А когда угас в жарком полумраке последний сладкий стон, сквозь неплотно прикрытые ставни овеяло их ложе лёгкое дыхание весны, принесло из леса горьковатый еловый запах. И тихая радость вошла в сердца обретших друг друга на самом краю холодного беспощадного мира.

Глава 19

Разбойничья свадьба

— Согрелась теперь? — Тёплые Хрюшины ладони спустились с её плеч на спину, огладили, подтянули край одеяла, укрыли.

— Теперь-то жарко! — рассмеялась Демира, уютно устраиваясь в его объятиях.

Прижалась щекой к Хрюшиной небритой щеке, погладила по волосам, наматывая на пальцы кольца кудрей. Приятная расслабленность наполнила тело, глаза сами закрылись, и, улетая в дрёму, она услышала шёпот, сошедший не сф уст, а из глуби его исстрадавшейся души:

— Ласточка... маленькая... любимая... никому тебя не отдам...

— Что ты придумываешь, Хрюша? — сонно отозвалась Демира. — Я и сама никуда не уйду.

В тот миг она верила, что так и будет, и, когда всё закончится, когда все мерзавцы сдохнут, когда перестанет кричать сердце и кровоточить память, они будут просто жить. Сажать хлеб, любить друг друга, растить детей. И никто не посмеет встать между ними.

Хрюша трижды за ночь просыпался. Вздрагивал, приподнимался, боясь, что не увидит её рядом, что всё пригрезилось. Выдыхал облегчённо, убедившись в чуде реальности, вслушивался в тихое ровное дыхание Демиры, гладил рассыпанные по его руке тёмные её волосы и засыпал, успокоенный. А на рассвете, залюбовавшись любимой, не сдержался, наклонился, коснулся губами её щеки. Она открыла глаза, улыбнулась, потянулась навстречу, разнеженная, сонная, полная уютного домашнего тепла.

И опять они любили друг друга неистово и нежно, а потом долго лежали молча, обнявшись, переплетясь руками.

Когда встали с постели, неторопливо одевались, умывались, опомнился атаман, что повязка так и валяется рядом с кроватью, а Демира видит его при дневном свете. Что-то говорит,