Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Разбойники прыснули смехом. Хрюша нахмурился было, но она сидела рядом, в его дохе, простоволосая, красивая настолько, что горло сжималось. Бедром он чувствовал её тепло, и кровь вскипала в чреслах при мысли о том, что под овчинной безрукавкой всего-то тонкая нижняя рубашка.

— Как же ты решилась пойтить-то к нему? — продолжал дивиться Булат. — А если бы послал тебя на хрен?

— Так и послал, — честно призналась она, — только я не ушла. И так уж, и эдак... Покуда он не утомился, тогда уж сдался: «Ну, так и быть!»

Хрюша нагрёб полную ложку каши и запихнул ей в рот. Демира хотела ещё что-то сказать, но с набитым ртом не особо поговоришь, мыкнула досадливо и принялась жевать.

Конюх Мирон сидел напротив, оперевшись на кулак, и смотрел на них, точно на скомороший балаган. Утёр умильные слёзы и сказал:

— Ох, век бы любовался! Вы как два пряника из одного кулька! Не сыщешь более друг дружке подходящих! Давайте-ка, хлопцы, за дело все! — велел, поднимаясь из-за стола. — Хлебы замесить, достать из подпола мочёной брусники — ещё осталась! Мясо тащите! Знатный обед состряпаем!

— Тесто на хлебы я поставлю, — пообещала Демира, — только поем.

— Да сами управимся, — отмахнулся Мирон. — Идите с глаз оба, любитесь, радуйтесь! Ничего нынче не делайте, ваш это праздник!

— Че-го? — обиженно протянул Булат. — Мало им ночи было, ты их ещё среди дня безобразить отправляешь?

— Ох, и отряд! — не выдержал Хрюша. — Угораздило же набрать на базаре! За динарий две телеги!

— Да брось! — Демира взяла ещё кусок хлеба. — Они дурковатые, но милые.

— Дитя моё, — нежно улыбнулся атаман, — вот этот, — показал на Халзана, что громыхнул пустыми вёдрами, выходя за водой, — в грядущей битве так за твой выбор оттянется! Думаешь, не свербит у него в серёдке, что ты со мной, а не с ним? Вот и увидишь, какой он милый, когда тебя переплюнет.

— В оба глаза полюбуюсь! — обрадовалась Демира. — Только не переплюнет! — добавила уверенно. — Ты, свет мой, знать не знаешь, как далеко я плеваться умею!

— Дай боги, и не познаю! — искренне пожелал Хрюша. — А вот этот, — кивнул в сторону Булата, собиравшего со стола грязные миски, — тоже за твой выбор отомстит, пакостник мелкий. Двухвосток нам в кровать набросает или ещё чего придумает!

— Родню не выбирают, уж какие есть! — засмеялась Демира.

Хрюша недооценил младшего братишку. Разбежался Булатка по сырому подвалу двухвосток в кулак со стен собирать! Этот проныра придумал забаву получше!

Пока разбойники с весёлой вознёй намывали котлы, столы, лавки и пол, топили печь, месили тесто, хлопотали над жарким, он под шумок удрал за крепостные стены. Вернулся быстро, никто и спохватиться не успел.

А Хрюша с Демирой ушли в лес.

Весна шумно праздновала свой приход щебетанием птиц, журчанием родников, движением соков под корой берёз. Разбойники уж пару дён как собрали три бочки и в подвал поставили сбраживать.

Солнцепоклонники тоже делали из берёзового сока хмельной квасок. В то последнее лето Демира упилась на покосе так, что не помнила, как до дому дошла, а на другое утро голову поднять не могла с подушки. "Цельный кувшин, дурёха, выхлебала! — сокрушался дедушка, наливая внучке мятный узвар. — Его одну кружку только и пьют, силы подкрепить! А ты — кувшин!" — "Жарко было!" — хныкала она.

Скоро всем собакам государевым станет жарко. Да так, что никакой квас не остудит!

— Хрюша! — Демира взяла атамана за руки, взглянула в глаза. — Ничего же не поменялось? — спросила встревоженно. — Ты будешь учить меня ратному делу, как раньше?

— Буду, ласточка, — он обнял её, тихо рассмеялся. — Теперь-то, когда не нужно прятать, что на сердце лежит, наука совсем споро пойдёт!

— Что, сняла я камень с твой души? — улыбнулась Демира. — Небось с первой минуты страдал по мне, атаман?

— Я? — Хрюшины брови удивлённо приподнялись. — В тот вечер, когда ты пришла к нам, я напился так, что поутру ничего не помнил!

— Болтай больше! Всё ты помнил! — Она протянула руку, стряхнула упавший ему на плечо сухой берёзовый лист. — Ты хорошо знаешь здешние места, — сказала. — Сведи меня туда, где повыше, где солнца много. Помолиться хочу.

— Пойдём, — не возражал Хрюша, — научишь меня своей молитве.

Вернулись они к вечеру, наполненные ясным, благостным светом. Разбойники успели на стол собрать, выпить и закусить, здраво рассудив, что герои торжества могут и запоздниться, а душе потребен праздник немедленно. Пьяные, как всегда, Булат с Бардашом орали песню:

— На гряной неделе

Русалки сидели...

— Рано-рано! — дружно подхватывали разбойники.

— Сидели русалки

На кривой берёзе, — старались запевалы.

— Рано-рано! — весело вопили остальные.

— На кривой берёзе

У прямой дороги...

— Рано-рано!

— Просили русалки

И хлеба, и соли...

— Рано-рано!

— И хлеба, и соли,

И горькой цыбули...

— Рано-рано!

— Долгих лет атаману и его супружнице! — приветствовал Булат вошедших.

Звон кубков и возгласы здравиц взлетели к потолочным балкам. Зачинщик застольной опрокинул в себя кружку медовухи, утёрся и полез целоваться к брату и новой родственнице.

— Постой, погоди! — придержала его Демира. — Куда к оборванке такой с лобызаньями тянешься? Что же я такая на собственной свадьбе? — спохватилась, показывая на свои старые, застиранные штаны, на выгоревшую на солнце безрукавку. — Пойду, надену твой подарок! — сказала Булату. — Платье твоё.

— Ты бы тоже, атаман, — предложил Мирон, — приоделся.

— Дело говорит, братка, — поддакнул Халзан, — ступай, пошарься в сундуке.

— Пойдём, — Демира потянула его за руку, — потешим твоё войско. Хай подивятся на нас, красавчиков.

У Хрюши дорогой кафтан имелся, бархатный, красно-коричневый, расшитый золотыми монетами. Булатка, тряпичник и щёголь, навялил на базаре. Старший брат пьян был, нацепил, не глядя, а протрезвел — охнул:

— И куда я, петух такой расписной?

— Чем ты не доволен? — обиделся меньшой. — Ровно по тебе одёжа! Атаману пристало в богатом кафтане хаживать!

И нынче в самый раз пришлась братишкина подарёнка! Нарядился Хрюша, пошёл к Демире. Она успела одеться, не зашнуровалась только. Глянула через плечо, кивнула: