Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Нешто можно так? — зашумел народ.

— Своим трудом жить будем?

— И оброк не платить?

— А солдаты найдут! Кто заступится за нас?

— Вот ваши солдаты! — фыркнула Демира, указав на сарай, из которого неслись вопли и проклятия.

Подошёл Халзан, подал ей зажжённый факел.

Утро в полную силу вошло, солнце высоко поднялось, день обещал был тёплым. Дремали верхушки сосен в видневшейся за городом кромке леса, весело чирикали воробьи на городских крышах.

Смолкла толпа. Взоры всех устремились к чернокосой воительнице, грозной и неумолимой, как сама справедливость.

— За сродников моих! — громко сказала Демира. — Я, последняя из солнцепоклонников, плачу местью за кровь невинно убиенных жителей моей деревни! Да свершится правосудие! — Она подошла к стене и опустила факел в охапку соломы.

Вспыхнул огонь, побежал вверх по сосновым горбылям. Демира обошла сарай, запалила с другой стороны.

Сухие доски занялись быстро, горели жарко, почти бездымно, и цепенели горожане от страшных воплей, взлетающих к небу с искрами огня.

Булат подвёл к Демире государева воеводу, перевязанного окровавленной тряпкой. Бледный, дрожащий, он едва стоял на ногах, муть безумия сквозила в его блуждающем взгляде. Не осталось и следа от прежней надменности начальника. О будто утратил связь с явью, не в силах принять свершившееся.

— Дай ему еды и воды на дорогу, — велела воительница, — нужно, чтоб дошёл. Слушай, собака, — обратилась к врагу своему, — я верна слову. Сказала, что отпущу в любом случае, и отпускаю. Ступай к своему правителю. Кланяйся ему от меня. Скажи, что счёт его жизни идёт не на года уже и не на месяцы даже, но на дни. Я убью всех, кто жёг мою деревню и глумился надо мной. А после убью его.

— Кирхук больше не подчиняется законам Киммерии, — добавил подошедший Хрюша, — этот город теперь наш. На дорогах будут денно и нощно дежурить отряды моих людей. Никто из солдат государя сюда больше не войдёт. Горожане вольны теперь, своим трудом жить станут. Сеять хлеб, растить огород, ходить за скотиной и заниматься ремёслами. Ни медной монетки более не заплатят люди в казну, так и передай своему правителю! А кто из сильных духом есть тут и желает стать моим воином, добро пожаловать! Обижены не останетесь!

— Меня возьми, атаман! — Из толпы выбежал парень в обшитой козьим мехом шапке. — Корову последнюю у нас забрали псы государевы! Матка с сестрёнкой в ту зиму хворы были, не выжили на тюре без молока!

— И меня возьми! — выступил юноша, совсем подросток. — Я сосед евонный! Братов моих старших угнали на постройку стены вокруг столицы да заморили тяжёлым трудом! Так спешили отстроиться, что людей не считали!

— И меня!

— И я пойду!

— И мы с братом! — летели отовсюду крики.

Хрюша переглянулся с Халзаном, усмехнулся одобрительно. Перехватил взгляд Демиры. Она подмигнула и поклонилась в пояс:

— Благодарствую за подарок, атаман! Лучше и пожелать нельзя!

Тот весенний день положил начало народному бунту, охватившему северное приграничье Киммерии. Всё мужское население Кирхука, не считая стариков и мальцов, встало под начало Хрюши и его братьев. По совести разделил атаман разбойничью казну меж соратниками, часть монет на дело пустили: наковали мечей, за немыслимо быстрый срок обнесли город высокой стеной из тесовых брёвен.

Озимь взошла богато, и яровые хорошо поднялись, добрый урожай ожидался в этот год. Городские запасы совсем оскудели, подчистую обирал людей государь, да выручили крестьяне с окрестных деревень, навезли муки, крупы и прочей снеди, что припрятывали, ведя разговоры, как бы дерзнуть против воли правителя пойти, хозяевами стать на своей же земле, да дальше слов не шло, духу не хватало. А когда отыскались те, кто ничего не боялся, поспешили навстречу, щедро делясь накопленным, радуясь, что помогают.

Охота и рыбалка кормили город, отпала нужда считать каждую рыбку и зайца, отсылая в столицу! Скотину и птицу на государев стол забивать не надо, так в достатке стало и с молоком, и с яйцами. Весело шумела городская маслобойка, бабы варили сыр, а жаркими летними ночами млели в хмельных объятиях атамановых воинов. Сытно, раздольно жилось городу в то лето.

Главарь разбойников и подруга его всюду вместе ходили, не стесняясь ничьих взглядов и толков. По полдня проводили в лесу, радуясь красе природы и друг другу, в ставку наведывались, любились в памятной атамановой комнатке. Сидели на крыльце, пили ячменное пиво, гадали по звёздам. Обрывали первую землянику, кидались шишками, радовались как дети каждому дню.

Трижды высылал государь отряды, да все вчистую разбивались на городских дорогах. Хрюшины соглядатаи из окрестных деревень днём и ночью в лесах караулили, и к осени обрёл Кирхук славу неприступной мятежной крепости. Считанные дни оставались до сбора урожая, к осени замышлял атаман выступить всем войском на столицу. Просиживал вечерами с братьями и Демирой над картой, выстраивая план наступления, да упредил его Аль Магруф, в последние дни жнивня месяца ударив по городу бунтарей многочисленной армией.

Глава 21

Зубр

В тот памятный осенний вечер Хрюша сидел за столом у открытого окна. Ерошил в раздумье густые кудри, разглядывая перекрестия дорог на развёрнутой карте. Демира, босая, в исподней рубашке, стояла, прислонившись щекой к нагретому солнцем ставню, и смотрела в темноту.

— Ветерок хладный, не застудись, — сказал атаман, не отрываясь от чертежа.

— Я не мёрзну, — отозвалась Демира, — а спать ляжем, прикрою. Ты за что нынче Булатку распекал? — вспомнила вдруг.

— А ты не знаешь ещё? — Хрюша поднял голову, посмотрел на неё. — Троих баб измудрился обрюхатить! Троих, Демира!

— Ну, удалой! — рассмеялась она. — Покуражился на славу! Раздолье ему тут! И как теперь быть? Не разорваться же на троих?

— Вот и он так сказал! — вздохнул атаман. — «Мне что, разорваться, что ли?»

— А бабы?

— А бабы довольны! Он же каждую привечает, то работёнку какую справит, то подарунок принесёт.

— А разродятся, будет для всех отец-молодец? — Демира подошла к атаману, легонько погладила по закаменевшим плечам, снимая усталость.

— Выходит, так, — ответил Хрюша, — теперь-то что… Сделано уже!

— А Халзан один. — Ласковые ладони девушки спустились с его плеч на грудь, она потянулась