Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

встретить новый рассвет. Толку-то, что вопили в шаге от берега солдаты, бессильные вырваться из топкого плена. Размахивали руками, ища опору, рвались вперёд, но увязали всё глубже. Молились, рыдали, захлёбывались болотной жижей, принимая холодную беспощадную смерть.

Разве окупят их поганые души жизнь атамана и тех, кто собой прикрыл отход отряда, и других, кто сложил головы в мятежном городе?

Позади осталась заболоченная бухточка, дальше чистая вода пошла, лодки качались на ровной глади. Тяжёлые камни, как якорь, опущенные на дно, удерживали их, не давали унести течению. Разбойники спешно рассаживались, разбирали вёсла. Мирон схватил Демиру, бросил на скамью. Булат помог Халзану втащить в лодку Хрюшу. С полдюжины стрел торчало из его спины, кровь пропитала шерстяную рубаху, стекала вниз, промочила порты, в сапогах хлюпала.

Мирон сел на дно лодки, принял на колени большое, бессильное сейчас тело атамана. Халзан осторожно уложил брата на живот, стиснув зубы, вытащил первую стрелу. Хрюша глухо застонал, Демира вскрикнула, метнулась к нему, огладила его лицо, волосы, обхватила голову, целуя, мешая слёзы с кровью.

Халзан схватился за другую стрелу, но тихий голос атамана остановил его:

— Не надо, братка… Смертный час близок, не хочу новой боли…

Отчаянный крик Демиры перекрыл плеск воды под вёслами. Разбойники гребли, уплывая от города, не видя за пеленой слёз берега в предрассветной дымке.

— Не умирай! — молила Демира, зацеловывая окровавленные Хрюшины руки. — Только живи! Доплывём до берега, лекаря сыщем… Потерпи, милый!

— Тише, ласточка, помолчи, — судорога исказила лицо атамана, — не плачь, послушай меня.

— Всё, не плачу, слушаю, — дрожащими руками она отёрла мокрые щёки, — говори, Хрюша, говори.

Его рука крепко сжала её руку, и голос прозвучал твёрдо, привычно для командующего:

— Теперь ты главная. Ты сумеешь всех объединить, не дашь упасть. Ты знаешь как. Вы, — обратился к братьям и прочим разбойникам, — слушайтесь её. А ты, — взглянул на неё сурово и закончил, — до конца иди! И тогда только остановись, когда увидишь у ног своих пепел костей Аль Магруфа! Поняла меня?

— Да, атаман! Всё исполню, клянусь! — Она склонила голову, коснулась губами его лба.

Хрюша поднял руку, дотронулся до её волос, погладил.

— Ты лучшее, что со мной случилось, — признался.

— Не надо! — рыдания сжали ей горло.

— Сказала, плакать не будешь! — напомнил атаман.

— Не буду, не буду! — уверила она, спешно вытирая глаза.

Осознание неотвратимого сжало грудь ледяными тисками, и Демира жадно всматривалась в родные черты, боясь прослушать, пропустить последнее, что он скажет. Важное, то, что всю жизнь в себе несут и открывают лишь на исходе её.

И он сказал. Справившись с очередным накатом боли, разомкнул побелевшие губы и прошептал:

— Зубр я, Демира. Зубром меня нарекли.

Она задохнулась в крике, затряслась в плаче, кусая кулаки, обхватила его плечи, прижалась к ним мокрой щекой.

— Не плачь… — слова прозвучали последним выдохом.

— А-а-а! — заорала Демира, приподняла тяжёлое тело, затрясла в припадке слепого отчаяния. — Вставай, атаман! Вставай, веди свой отряд! А-а-а! Боги! Как можете вы быть такими безжалостными?! Солнце! Где твой свет?! Куда ты смотришь?! Вставай, Хрюша! Вставай!

Её, обезумевшую в горе, не трогали, не мешали выкричаться и, обессилев, рухнуть на дно лодки рядом с мёртвым атаманом. Когда перестала рыдать, сорвав голос, и застыла неподвижно, Халзан приподнял её, грязную, опустошённую, молча усадил себе на колени, обнял, закрывая от ветра полой своей дохи, и так доплыли они до берега.

Она ни слова более не проронила, ни слезинки, вдаль смотрела сухим, оцепеневшим взглядом, и её руки как лёд холодны были и не согрелись от рук Халзана.

Молча причалили к берегу, изладили носилки, положили на них тело атамана и зашагали на север. В лесном гарнизоне оставались верные люди, и отдохнувшие, сильные кони жевали в стойлах овёс, амбары не пустовали, оружия было в достатке. Вот только пешком до ставки цельный день идти, но, коль богам угодно будет, дойдут. Не битва вымотала маленький отряд, гибель начальника. Оттого брели медленно, придавленные горем, шатались, вздыхали и бормотали проклятия.

И заслышав топот копыт, опустили на землю носилки, подняли мечи, готовые встать в свою последнюю битву. Но не вражья конница выехала на опушку, свои. Симон, конюх, водил скакунов в ночное, пока стояли последние тёплые дни, и помощников с собою двоих взял.

Симон башковитый мужик был. Завидев зарево над городом, смекнул разом, что не пожар это, а вероломное нападение. И зная, что иного выхода из крепости нет, кроме как по болоту, повёл табун к озеру, спеша оказать подмогу атаману. Опоздал.

Сражённые горькой вестью, преклонили табунщики колени, постояли подле мёртвого тела.

— Что теперь? — спросил Симон. — И кто у нас главный?

— Я, — отозвалась молчавшая до того Демира.

— Ты? — Никлас, молодой и дерзкий разбойник, сощурил глаза, оглядел её. — Нами станет командовать баба? Это кто так сказал?

Халзан дёрнулся, Булат рот открыл, да молвить не успел, она вперёд метнулась, прыгнула на Никласа, с ног сшибла, села сверху, придавив коленями к земле.

— Что ты имеешь против, пёс? — взревела, локтем надавив ему на горло. — В атаманы не гожусь, по-твоему? Слабой меня считаешь? На силу проверить не хочешь? Может, сразимся? Победишь, принимай отряд под начало!

— Пусти! — простонал Никлас. — Бешеная!

— Ещё одно крамольное слово услышу, прирежу! — пригрозила Демира, поднимаясь.

— Оставь его! — Халзан подошёл, тронул её за плечо.

— Нас мало! — простонала Демира в отчаянии. — Из пяти сотен, что город держали, не наберётся и пяти десятков, притом с теми, что в ставке остались! Нас адски мало, ты понимаешь? И хуже всего, что мы врозь!

Никлас встал, отряхнул сухую глину с кафтана, потрогал шею, поморщился.

— Я в главари не рвалась! — жёстко прозвучал голос новой начальницы. — То была последняя воля атамана! Меня над всеми поставил! Не его! — показала на Халзана. — И не его! — кивнула в сторону Булата. — Выбрал бы кого из братьев, не перечила бы, сама бы его слушалась! Но он велел мне! И слушаться будете меня! Все! А кто противничать посмеет, железа отведает! Ясно? — рявкнула так, что мирно пасущиеся на опушке кони, всхрапнули, подавшись назад, заржали в испуге.

— Ну, коль на то воля атамана, — пробормотал Никлас, сплюнул, утирая кровь с разбитых