Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

И никто из троих не посмел возразить в ответ.

Вернулись в ставку засветло, коней привели, богатую добычу. Обрадовались разбойники дубовым бочкам, будет чем горло промочить после ратных подвигов. Булат и Халзан дожидались свою начальницу, скрывая волнение, прогоняя худые мысли. Бросились навстречу, заключили в крепкие объятия.

— Обождите, замараю вас, — сказала Демира, отстраняясь, — кровь их поганую смою сперва.

— Хромаешь чего? — встревожился Халзан, увидев, как идёт она, припадая на левую ногу. — Ранена?

— Ушибла, — ответила она, — камня не заметила. Пошли на двор, — попросила, подавая ему кувшин, — полей, умоюсь.

После гибели Хрюши они мучительно нуждались в друг друге — Демира, Булат и Халзан. Точно, собравшись вместе, могли заполнить бездонную пустоту в душах своих. Подолгу молчали, сидя рядом, грелись, прильнув плечо к плечу.

Живой нрав Булата помалу брал своё, вытаскивал его из бездны отчаяния. Опять шутил меньшой, говорил скабрёзное, восхвалял дивную красу командующей. Демира беззлобно отругивалась, грозила разными карами. Только дальше слов дело не шло, не распускал Булатка руки, как в былые дни. Точно надломилось в нём что-то после гибели Хрюши и кирхукских женщин.

Демира принимала его дурачества так же спокойно и безучастно, как принимала молчаливую любовь Халзана. Средний брат не то, чтобы осмелел после гибели старшего, а просто держать в себе то, что сердце наполняло, не мог больше. И сейчас, глядя, как умывается Демира, замер, перестал воду лить и поставил наземь кувшин. Она обернулась недоумённо, окликнуть его хотела, а он опередил, взял в ладони её лицо, наклонился и коснулся губами её губ. Лишь на миг, чуть дотронулся и отстранился, будто сожалея, что опять сорвался, не устоял. Повернулся и в дом пошёл.

Так было уже, раза два или три. Молча подходил к ней, наклонялся, целовал, едва касаясь, и уходил.

Демира вздохнула, бросила на плечо утирку, пошла следом. Подойти бы к Халзану, обнять крепко, погладить застывшие плечи, прижаться губами к тёмным, пахнущим ветром и осенью кудрям, точно таким же, как у Хрюши... И Булат стоит у печи, скрестив на груди руки, отстранённый, далёкий, заледеневший в своём горе и своём одиночестве. Смотрит в никуда. Глаза — глубокие, чёрные, точно такие, как у Хрюши... И она — выжженая внутри, бессильная сделать первый шаг. Нет Хрюши, и жизни нет. Плывут по течению, как щепки разбитого кораблика, подхваченного ливнем.

— Мы медовуху-то будем нынче пробовать аль нет? — выдернул её из оцепенения весёлый голос Мирона. — А, командующая? Не зря, небось, везла-то, надрывалась?

— А ты всё туда же, старый мухомор! — подначил его Булат. — В твои года киселёк овсяной хлебать да ложиться с петухами!

— Старый конь-то борозды не портит! — заершился Мирон.

— Но глубоко и не пашет! — осадил его языкастый меньшой.

— Так чё, командующая? — встрял и Буслай. — Распробуем трофей-то? Мне рученьку посечёну залечить надо, а то не усну!

— Да кто ж вам не даёт? — пожала она плечами. — На здоровье! Не упейтесь в дрова только!

— Сама-то спробуешь? — спросил Халзан.

— Чего ж отказываться? — она грустно улыбнулась. — Айда на стол накроем.

Собрали нехитрую трапезу, каша, сало да хлеб. Притащили кадушку груздочков свежего посола. Не богаты запасы, но хлеба вволю, и то радует. Мирон выбил из бочки пробку, нацедил в ендову, хлебнул, крякнул и довольно отёр седые усы.

— Ай, да начальница! Уважила! Хорошо зелье, крепко! За твоё здоровье пью! Сто лет живи без хвори!

— Сам не болей! — отозвалась Демира, отпивая медовухи и передала ендову сидящему рядом товарищу.

Так при прежнем атамане ещё заведено было: после удачной вылазки все пьют по очереди, по глотку из общей чаши, а после уж из своих. За дружеской беседой, толком и не поев, Демира осушила одну чарку, вторую и охмелела так, что за столом и уснула.

— От так командир! Пропил мундир! — заржал пьяный Мирон. — Нам сказала: "Не упейтесь", а сама-то!

— Ты у меня добалаболишь, пень трухлявый! — пригрозил Булат, едва ворочая языком.

— Демира! — позвал Халзан и легонько тряхнул её.

— Ага, достучишься, как же! — буркнул Мирон, окуная усы в медовуху. — Теперича до утра пановать будет!

Халзан встал, стащил с лавки беспробудно спящую начальницу, взял на руки и пошёл из трапезной.

— Э, стой! — рванулся следом конюх. — Куды ты попёр её?

— Да угомонись ты, мерин сивый! — Булат дёрнул его за рубаху, усадил обратно. — Чего он ей сделает? Разует да спать положит!

— И сам рядком лягет! — не унимался Мирон.

— Да чтоб ты обосрался в Солнцеворот! — в сердцах посулил меньшой. — Ступай! — махнул рукой в сторону лестницы. — Блюди, святоша старая! Не наблюй по дороге только!

— Срамоты не допущу! — уверил упрямец, стукнул себя кулаком в грудь, поднялся и, шатаясь, побрёл наверх.

— Чё припёрся? — нелюбезно встретил его Халзан. — Подсобить хошь? Ну на, разувай её!

Он уже уложил Демиру на постель и снял один сапог с ноги, размотал портянку.

— Давай, иди сюда, мудя седая, — позвал Мирона, — разувай атаманшу далее, коль думаешь, я не справляюсь!

— Да не! — смутился конюх. — Я это! Чтобы порядок! Чтобы без блуда! А то ты с ей, как с зазнобушкой! А она командующая! Хрюша сам её атаманшей над всеми поставил!

— Ой, иди ты в жопу! — разозлился Халзан. — Командующая ваша лыка не вяжет! При ней остаюсь, не пользовать, пока дрыхнет в беспамятстве, а чтобы никакая собака спьяну не пристала! Ясно тебе? Таперича вали отседа! — отворил дверь и вышвырнул Мирона вон.

Сходил к себе, принёс тулуп, постлал на сундук, лёг. Не кровать, ноги не вытянешь, только так, к животу подогнувши. Полночи промаялся, ворочаясь, все бока измял, к утру только забылся сном. А когда проснулся, Демирино лоскутное одеяло, обвязанное по краям толстой шерстяной ниткой укрывало его до шеи, а её постель была пуста.

Глава 23

Триединство

Халзан поднялся, расправил занемевшие плечи, обулся и спустился вниз. В кухне заспанный Белян собирал со столов грязную посуду, а Мирон растапливал печь.

— Что, дозорный, прокараулил?