Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Очнулась Демира в постели. За приоткрытыми ставнями неслышно вздыхала ночная темнота. На сундуке у двери тускло горела масляная лампа, бросая круглую тень на стену. На лавке у оконца дремал Булат. Демира окликнула его, удивившись, как слабо прозвучал её голос. Он вздрогнул, метнулся к ней, подхватил за плечи, помог приподняться, подсунул подушку под спину.

— На-ка, попей, — подал глиняную чашку с травяным отваром.

Она глотнула, разобрала вкус сушёной малины и зверобоя, лёгкую медовую сладость. Пригубила ещё и отставила чашку, не под силу было выпить всё разом.

— Костёр догорел? — спросила, хотя знала ответ.

— Мы уж курган над тем местом насыпали, — отозвался Булат и добавил, сожалея: — Ты три дни в горячке провалялась.

— С горя заболеть недолго, — согласно кивнула Демира.

А ведь убийство родных, всего племени не прошло по ней такой немощью. Тогда достало крепости и на правителя броситься с жалким своим оружием, и насилие выдержать, и кнут. И от болезни сумела оправиться, и меч в руки взять, и обучилась владеть им, и обрушила на головы тех, кто отнял у неё всё.

А гибель Хрюши последний камень из-под ног выбила, потому что с приезда в Кирхук за него держалась, он твёрдой землёй был. А не стало его, и потеряла опору, не устояла, свалилась. Теперь подниматься надо, если отомстить хочет.

— Три дни, — повторила Демира, спуская ноги на пол. — И чё там они? Ропщут, что командующая — тряпка, с горячкой слегла?

— Никто не ропщет, — усталостью был полон голос Булата. — Пусть только попробуют, мы с Халзанкой им живо пасти позатыкаем!

— Только ты с Халзанкой? — уточнила Демира.

Хрюшин братишка оглядел её, покачал головой и принялся терпеливо загибать пальцы:

— Мирон, Буслай, Бардаш, Корнил, Йохим, Секач, Воля, Белян...

— Ладно, — оборвала она, — стало быть, не попрекают?

— Сказал же.

— Подай порты, — попросила Демира. Взяла чашку и допила отвар.

Булат скользнул равнодушным взглядом по её голым коленям, а прежде, увидев бы раздетой, глазами бы плавил, соловьём заливался, ласковых слов не жалея. А нынче угрюм. Ни до неё, ни до утех, ни до чего, горе глаза застит.

Встал, взял с лавки порты, протянул ей.

— Надо в Кирхук разведчиков выслать, — сказала Демира, — узнать, чем нынче дышит город, много ли солдат...

— Дышит? — переспросил Булат. — Ты смеёшься, что ли, начальница? Аль Магруф сапогом на горло встал горожанам, вздохнуть не смеют!

— Откуда знаешь? — Она подтянула пояс, встала. — Никак убёг оттуда кто, доложились?

— Сам вчерась в разведчики ходил, — хмуро пояснил он, — баб своих проведать, ну, и прочее тоже...

— Проведал?

— Проведал, Демира! — Его чёрные глаза теперь в упор на неё смотрели, застывшим, мёртвым взором, будто выгорело на их дне всё живое. — Задорка моя, ежели ты не знала, вдовой с малолетним дитём хозяйство вела. Дом добрый у неё был срублен, корова, курки. Так к ей наутро после резни десяток солдат на постой встали, обеда запросили. А она в котёл крысиного яда насыпала и перетравила всех. Не успела уйти, только в ворота, а ей навстречу ещё солдаты и увидали, что трапезная полна мертвяков. Мечами искрошили Задорку, бабы говорили, что хоронить было нечего, в простыню собрали, так на костёр и подняли.

— А дитё её? — оседая на лавку, спросила Демира.

— А мальчонку в колодезь бросили, — глухо выдохнул Булат, помолчал и заговорил дальше: — К Чаруше тоже подселились двое, и после обеда стребовали баню затопить. А потом и её саму в баню покликали, чтобы спинку потёрла, ублажила. Она и ублажила, лохань с кипятком на их опрокинула. Пока те варёные орали да по земле катались, выбежала со двора, а там уж другие. Она от их, а куда бежать, позади дом оставался, а левее мельня, она туда, на самый верх забралась, в окошко сиганула вниз и заразилась до смерти. Погибель выбрала, чтобы в руки их поганые не даться.

Демира хотела сказать, но слова не давались, лишь беззвучно шевельнулись побелевшие губы.

— К вечеру, — закончил Булат, — солдаты выгнали на площадь горожан и привели туда два десятка баб. Самых красивых выбрали. Сказали, что у кого солдаты на постое, то прежде дитё хозяйки будет еду пробовать, не отравлена ли. А потом баб тех повесили в назидание непокорным. И Липочку мою! — простонал чуть слышно. — Ни за что! Задорка с Чарушей хоть сколько-то поганцев на тот свет отправить успели! А Липа! Ничего не сделала! Она ж у меня девочка тихая, робкая, — Булат не мог дальше держаться, заплакал, торопливо отирая мелкие злые слёзы, — всё молчала, — прошептал, — улыбалась, никому зла не делала. Чистой девушкой взял её, а она с первой ночки и понесла... Не пощадили, что тяжёлая, повесили, как и прочих!

Демира бросилась к нему, обхватила, прижала к себе крепко, будто могла закрыть от беды и боли.

— Три бабы были, — вскрикнул Булат, — три! И троих ребят бы родили, а нынче ни одной не осталось! Были бабы, нету баб! Дети были бы, не дали детям родиться! Брат был, убили брата! Никого у меня нет больше, Демира! Только ты и Халзан!

— У меня тоже — только ты и Халзан! — Она гладила его закаменевшие плечи, помогая выплакать горе. — Отомстим, за всё отомстим! За баб твоих, за Хрюшу, за моих сродников!

Булат отстранил её руки, отошёл, отёр глаза.

— Почти семь сотен солдат стоит в городе, — сказал жёстко, — цельный гарнизон! Жители перепуганы, шею разогнуть не смеют, работают на их глотки ненасытные. Когда пробрался в Кирхук, уже схоронили всех, дышать нечем было от дыма погребальных костров. И лица у горожан чёрные — от горя и копоти.

— Идём вниз! — велела Демира. — Совет держать будем! Но прежде к кургану меня сведи, где Хрюша лежит.

Она долго стояла и смотрела на земляной холм, и теперь Булат поддерживал её, обнимал, закрывал собой от ветра. Демиру шатало от слабости, она переплела свои пальцы с его, слышала, как он тяжело вздыхает, отвечая своим невесёлым мыслям. В груди болело, будто проглотила острый камень, и он застрял внутри, царапая рёбра, колол сердце. Нет Хрюши. И это навсегда.

Она повернулась, уткнулась лицом в