Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Айда на двор, — Демира хлопнула Халзана по плечу, — не бойся, насмерть не забью.

Разбойники потянулись из дома, радуясь хоть какой-то затее. Встали вокруг поединщиков. Мирон притащил ведро и стукнул в него черпаком, возвестив начало боя.

Демира бросилась на противника с подлинной яростью, кулак со свистом прошёл, Халзан едва голову увернуть успел. Бешено хлесталась атаманша, точно вернулась в прошлое, в Хрюшины уроки, что не прошли даром. И взяла-таки верх, сшибла соперника с ног. Да только роняя, ощутила, как податливо его тело, слабо сопротивление. Но довела игру до конца, прыгнула сверху, выкручивая руку за спину.

— Довольно, довольно! — застонал Халзан. — Твой верх, проиграл я!

Разбойники загудели вразнобой, хваля победительницу и срамя побеждённого.

— А чё! — сказал Мирон. — А кто сомневался-то? Атаманша же! Сам Хрюша и учил её!

— Вставай! — потребовала Демира и протянула Халзану руку.

Пальцы утонули в его широкой ладони, поднимаясь, он посмотрел на неё, и она успела прочесть насмешку в его чёрных глазах. Не злую, покровительственную. Как мамки на неразумных детей смотрят, прощая им все шалости.

Кровь бросилась в голову воительнице. Она быстро оглянулась — мужики уходили со двора, никто не глядел в их сторону.

— Зачем поддался? — прошептала Демира.

— Так что мне делить-то с тобой? — пожал плечами Халзан. — Ты ярость бессильную выплеснуть хотела. Резвись на здоровье!

И она, обиженная, сердитая, вдруг сделала совсем не то, что хотела. Рука поднялась, чтобы толкнуть, или за кудри дёрнуть, или ещё как насолить, а тело навстречу метнулось. Влетела в широкую его грудь и поцеловала — быстро и сильно, и прочь побежала, не дав опомниться. А взбегая на крыльцо, спиной поймала сочувственный, насмешливый взгляд.

К вечеру вернулся с вылазки маленький отряд под началом Булата. Сбросили на стол трёх уток, поставили лыковый кузовок, полный брусники.

— Ну, что там? — Демира поднялась с лавки, с тревогой оглядела усталых разбойников.

До рассвета ещё отбыли, а воротились вот только.

— А ты всё пропустил! — расхохотался Мирон. — Командующая наша брата твово на обеи лопатки при всех положила!

— За что ты избила Халзанку, Демира? — улыбнулся Булат, обнимая начальницу за плечи.

— Да моча в голову ударила, ристалище устроила! — Мирон, пока ходил в погреб за салом, успел хлебнуть медовухи и слов не выбирал.

— По зубам-то схлопочешь у меня! — пригрозил Халзан. — И на года не посмотрю, пердушка болтливая! Так, кости размяли, — пояснил брату, — а то засиделись совсем!

— Ага, размяли! — продолжал веселиться Мирон. — Она тебе два ребра сломала!

Халзан закатил под лоб глаза и нарочито громко вздохнул.

— А чё, она может, — оттопырил губу меньшой, — и ребро сломать, и хребет переломить!

— Есть вести с города, Булат? — измученной ожиданием Демире было не до шуток. — Да отвечай же, не томи! — взмолилась.

— Нету, начальница! — он опустил голову, стыдясь смотреть ей в глаза. — Бесцельно пробродили, лишь ноги набили понапрасну. И соглядатая не дождались, и дорога пуста.

— Да не сидеть же им за стеной до зимы! — воскликнула в сердцах Демира. — Когда-то и выйти должны! Не может быть, чтобы всегда так!

— Ты б сходила, помолилась свому богу, — предложил Булат, — сил нет, правда. Ждать да догонять — хуже нет. Домает нас это ожиданье! Мирон, поесть дай чего! — попросил и сел на лавку, стащил с ноги промокший сапог.

Демира стояла, отвернувшись, смотрела, как Йохим подбрасывает в печь дрова. Она поняла уже всё, нашла решение, лишь ночи дожидалась.

И когда разбрелись по комнатам уставшие разбойники, и задремал старый дом, она поднялась с постели, набросила на плечи шерстяной платок, отворила дверь и вышла в коридор. Добралась на ощупь в темноте до крайней горницы. Там прежде Булата спаленка была. Он, нежиться любя в постели, сам сколотил большущую кровать и всё шутил, что приведёт сюда своих зазнобушек, всех, разом. А если повезёт, тогда и фей лесных.

Теперь здесь спали оба брата. Подолгу не ложились, молчали в мыслях тягостных, или вино потягивали, переговаривались негромко. Полоска света под дверью сонным лучиком лежала. Ещё не улеглись, как и во всякий день. Демира нашарила ручку, толкнула её и вошла.

Булат и Халзан в исподних портах и нижних рубашках сидели на краю кровати. На сундуке стояла оплывшая свеча, лежал кусочек сыра в тряпочке, и медовуха плескалась на дне широкой ендовы.

— Пьёте? — невесело улыбнулась Демира. — С горя? Я тоже с вами выпью! — прошла, присела рядом, взяла чашу и отхлебнула.

— Чего ты, командующая? — удивился Булат. — Вести какие? Соглядатай пришёл из города?

— Вести — пудов на двести! — передразнила она, утёрла губы и встала. — Ты сказал, я сестра тебе? — напомнила о давешнем разговоре. — Тебе и Халзану, так? Только не кровная? А нам по крови никак не побрататься, но можно по-другому. — Она опустила руки, и скользнул с плеч тёплый плат, упал, стал враз ненужным.

— Ты чего, Демира? — сдвинул брови Булат. — Загадками толкуешь? Чего пришла-то среди ночи?

Халзан смотрела на неё и молчал, подрагивая уголками губ в полуусмешке. Он понял всё, но не хотел поверить. И лучше бы уйти ей, поискать другой путь, вдруг отыщет?

— Это объединит нас навсегда, — сказала Демира, и слова в тишине прозвучали тяжеловесно и доподлинно, как древнее пророчество. — Это отринет от нас всякий страх и все беды. Соединившись, мы обретём силу, которой не будет равных. Ничто не остановит нас. Ничто не сокрушит. Мы станем крепки, как железо! Непобедимы, как огонь!

Булат и Халзан застыли, не в силах ни звука проронить, ни взгляда оторвать. Демира, как видение богини. На ней рубаха белая, одна коса расплетена и по груди волной течёт, а слева стриженные пряди на щёку падают и до плеча не достают. И чёрное перо волос на белой ткани, как день и ночь, как свет и мрак. И бездна — очи, мудрость тайных знаний в них, которой братьям не постичь, но может показать она, поведать может.

Легко поднялись её руки, развязали тесёмки ворота, скользнули с плеч льняные рукава. Спустился на пол снежным ручейком последнего покрова холст. Демира переступила через него, и встала у ложа, непогрешимая, бесстрастная, и, братьям показалось, что тело