Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

И тогда подумал конюх, что ошибся, не растопила любовь братьев железное сердце атаманши. Напрасно волновался, в эту облаву командующая не лютовала.

То Халзана заслуга была. Булат в дозор ушёл, и ночью его брат остался с Демирой один. Встревоженный её ненасытной жаждой крови, хотел угасить безумную тягу, любовью успокоить, и неистово ласкал её, наполнял блаженством так, что поутру она сама созналась:

— Ах, чтоб тебя, Халзанка! Не пойду к тебе больше в канун битвы! Что ты со мной сделал? Не мечом махать хочу, а с тобой на перине кувыркаться да по лесу гулять, слушать, как хрустят под ногами опавшие листья! Как теперь сталь в руки брать?

— Об том не тужи, — обнадёжил он, — никуда твоё умение не делось. А по лесу после погуляем.

Воротился с дозора Булат, обозвал их лодырями, прелюбодеями гнусными, согнал с постели и спать завалился. К полудню выступили в поход.

Затея Демиры удалась. Она придумала подрубить растущие побачь дорог сосны и столкнуть на колонну солдат. Затаились, пропустив разведный отряд, а когда пошёл основной, навалились дружно. Сосны упали почти одновременно, передавив арбалетчиков и коней, покалечив многих тяжёлыми ветвями.

Главная нападающая сила была выведена из боя, колонна распалась, и разбойники врубились в сметённые ряды, неся страх и смерть. Чисто сработали, без потерь, лишь некоторых вскользь зацепило стрелой или мечом задело. Пленных Демира велела не брать, добивать раненых, одного только, целого и невредимого, оставить.

— Выбирай, атаманша! — Раскол, здоровый мужик, который говорил, точно ветер в трубе выл, и одной своей мордой наводил устрашение, швырнул к ногам Демиры двух солдат.

— Благодарствую, — поклонилась она и подошла к полонникам, вгляделась в них, хмуря брови и кривя губы.

Раскол стоял рядом, готовый пустить в ход меч. Из деревенских мужиков, огромный, что медведь, но туповатый, не способный придумать самую простую стратегию, он мог лишь подчиняться превосходящему разумом. Перед умением Демиры рассчитать наперёд, перед лисьей её хитростью благоговел и преклонялся, всегда готовый выслужиться, отличиться и заработать похвалу.

И сейчас притащил ей двоих уцелевших и стоял, в рот смотрел, знал, атаманша вытворит такое, что кровь в жилах застынет.

— В расход! — коротко бросила Демира, указав на первого солдата, высокого, крепко сбитого.

Раскол взмахнул мечом, и обезглавленное тело тяжело рухнуло на дорогу.

— Пощади, пощади, не убивай! — затрясся второй, коренастый, с холёной, маслом мазаной бородкой, бросился атаманше под ноги, сложил молитвенно руки.

Она брезгливо отодвинулась, дёрнула плечом.

— Не убью, — утешила, повернулась к бондарю Чернопыске. — Где там смола твоя? Погрей.

Уже смеркалось, и разбойники разожгли костры. Бродили вдоль дороги среди раздавленных трупов людей и коней, луж крови, негромко переговаривались, поражённые видом мясорубки, что сами и учинили.

— Чего опять удумала? — Хмурый Халзан подошёл к Демире, обнял за плечи. — Это враг твой?

— Пусть делает, что хочет! — встрял Булат. — Не мешай ей!

— Моих кровников тут нет, — вздохнула с сожалением атаманша, — ни одной знакомой рожи не вижу. Так, пешки, солдатня. Этот мне для другого нужен. — Она ещё раз оглядела коренастого и велела: — Раздевайся донага!

— Деми-и-ира! — дурашливо приподнял бровь Булат. — Да что ты в ём нашла-то? Радость моя, мы ж с братом лучше!

— Болтай, балаболка! — отмахнулась Демира. — Что, Чернопыска, нагрелась смола-то?

— Не кипит ишо, — отозвался бондарь.

— А мне и не нать, чтоб кипела. Тёплая нужна. Давай её сюда. А ты что стоишь, чучело? — рявкнула она на полонника. — Помочь тебе? Так я с тебя живо порты вместе с жопой сниму! — и сделала движение, будто меч из ножен вынимает.

— Не надо, не надо! — завизжал коренастый. — Сам я, сам! — стянул кольчугу и, обрывая трясущимися руками тесёмки, стащил рубаху, снял штаны.

— Бери котелок и мажься! — велела Демира. — Не исполнишь, выпущу кишки!

Подвывая от страха, бедняга схватил котелок, зачерпнул смолу, размазал по белому, рыхлому животу. Демира удовлетворённо кивнула и пошла к костру, куда разбойники стаскали свои пожитки. Вернулась скоро, смолы уже на донце оставалось, а перепуганный пленник трясся в беззвучном плаче, отирая слёзы липкими непослушными пальцами. Демира подошла, забрала котелок и вылила остатки ему на спину.

Разбойники с интересом наблюдали за действом, теряясь в догадках, что же замыслила атаманша. И когда она вытащила из дорожного мешка увязанную в колбасу пуховую подушку, поняли, заржали одобрительно.

— Подарок государю, — объяснила Демира. — Как я своего полюбовника незадачливого без подарочка оставлю? Никак нельзя! Ведь всякий раз что-нибудь да пошлю ему на долгую память. Таперича вот, петушка!

Развязала верёвку, взрезала кинжалом крепкий холст наволочки, и высыпала перья из подушки на пленного солдата. Лёгкий белый пух тотчас прилип к смоле, пристал повсюду. Демира удовлетворённо оглядела, что получилось, и под дружный смех товарищей потребовала:

— А ну, кукарекни!

— Ку-ка... — попытался было солдат, да голос не повиновался, сорвался в кашель.

— Дохлый петушок-то, — с сожалением заметила атаманша, — дотопает ли до города? Сапоги обувай и проваливай! — велела пленнику. — Поклон от меня передавай в Кирхуке! Там уж государю в столицу доложат!

Не веря в избавление, солдат напялил сапоги и, что есть духу, припустил по дороге. Разбойники провожали его дружным свистом и улюлюканьем, кто-то бросил в белеющую средь деревьев задницу еловую шишку.

Булат и Халзан в развлечении не участвовали, наблюдали молча. Среднему брату любая травля не по душе была, пленных он никогда не брал, убивал сразу, не развлекался пытками. А меньшой, охочий до всяких забав, в этот раз затею Демиры не разделял, смотрел, как мамка на глупое дитё смотрит, что лепит из грязи пирожки, вымазавшись и грязи же этой наемшись.

Но слова против не говорили, не мешали. Не к лицу атаманше подобные выходки, а прав казнить и миловать у неё больше, чем у каждого из них. Никто не имел к Аль Магруфу счёта величиной в целое селение. И что супротив него один солдат, обряженный петухом?

— Что с дорогой делать будем, командующая? — Рука Халзана легонько легла на её плечо.

Демира обернулась. Не было бы полно народу, уткнулась бы лицом ему в грудь. Так полюбила его привычку класть ей руки на плечи. Отрадно было чувствовать его тепло, его неустанную заботу.

— Насрали мы тут знатно!