Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Вот мой враг, оброчный писарь Далер, — сказала, и далеко разнёсся в осенней тишине её негромкий голос. — Тот, кто приехал в мою деревню и вычистил наш амбар, забрав всё, над чем трудились мои сродники. А после жрал и пил в моём доме, спал на тёплой и мягкой постели и меня, — она горько усмехнулась, — в жёны звал. Прощался со мной так, как с любимой перед долгой разлукой прощаются! Смотрел, как на статую богини смотрят! А воротившись к своему правителю, доложил ему, что деревенская жрица на груди амулет из золота носит!

— Демира! — Далер хотел сказать, но слова ему не повиновались.

Подняться попробовал и не смог, сражённый её рассказом, ноги не слушались.

— Видало ли небо большую подлость на этой земле? — простонала Демира. — Найдётся ли кара по заслугам падали этой? Какой смертью казнить собаку, скажите мне, люди?

— Давай я всё сделаю, — мило улыбаясь, предложил Булат, — а ты посиди, погляди, орешков погрызи, а? Замуж звал, говоришь? Да я ему моргалы выколю!

— А я помогу! — поддакнул Халзан.

— Это ты! — Ярость придала Далеру сил, он бросился на товарища, съёжившегося, перепуганного толстяка, пнул в бок, да не удержался на ногах — трудно драться, когда руки связаны — свалился наземь.

— Сидеть! — рявкнул Булат и, радуясь удобному случаю, поднял Далера и от души навернул ему по морде.

— Оставь! — взревел Халзан и оттащил брата в сторону. — У него руки связаны, а ты бьёшь его! Это Демиры кровник, не трогай!

— Что ты сказал, Халзан? — её глаза сузились, слова упали тяжёлыми каплями. — К кому ты людские законы прилаживаешь? Собака он! И с ним поступать, как с собакой, должно!

— Но ты — не собака! — напомнил Халзан.

— Это ты! — трудно переводя дыхание, повторил Далер, с ненавистью глядя на своего спутника, сплюнул кровь с разбитых губ. — Это он, Гир Сен, рассказал правителю про твой золотой амулет, Демира!

— Это ложь! Ложь! — завизжал сборщик оброка. — Я ничего не говорил! Он лжёт!

— Что, сволочь, страшно? — потемнело от гнева лицо атаманши. — На товарища деяния свои валишь, лишь бы отмазаться, в живых остаться? Ты про золото сказал, я знаю! Не отвертишься, сдохнешь и тяжело сдохнешь! Сама тебя убью!

— За что, Демира? Кто меня оговорил, пусть язык у него отсохнет! — в отчаянии воскликнул Далер. — Не враг я тебе! Не повинен я в твоих бедах! За то, что с тобой случилось, что ты такой стала, я сам исказнил бы виновного! — Он опять попытался встать, не смог, на колени упал, и говорил с нею так, коленопреклонённый.

Халзан не выдержал, шагнул к нему, поднял, поставил на ноги.

— Дай сказать ему, Демира! — потребовал.

— Чего болтать, кишки ему выпустить, и всех делов! — возмутился Булат. — Слушать ещё брехню его!

— Послушаешь, уши не отвалятся! — отрезал брат. — Здесь справедливое судилище, а не грязное убийство! Не спеши, — попросил, мягко кладя руку на плечо командующей. — Страшный грех в невинной крови запачкаться, до самой смерти жить с этим, не отмоешься.

Она, как всегда бывало, почувствовав силу его поддержки, смягчилась, кивнула:

— Только потому, что ты, золотой, просишь. Говори! — велела пленнику.

— Не мог я про твоё золото сказать Правителю, потому как меж жизнью и смертью десять дён метался, воротясь в столицу! — начал свой рассказ Далер. — На другий день пути преграда нам встала — река размыла опору моста, а мой конь первым ступил на него и не удержался, упал в холодную воду, и я вместе с ним. Покуда выбрался, покуда мост починили, застудиться успел. Хоть после и хлебнул медовухи, а не помогло. В столицу въехал красный от лихоманки, а к ночи свалился в бреду, никого не узнавал. Как очнулся, так потрох этот сучий, — он указал на Гир Сена, — сказал, что в твою деревню за солью ездили и никого в живых не застали, мор покосил жителей. Спалить дома пришлось, чтоб хворобе далее хода не дать.

— Он так сказал? — задохнулась Демира, слова в горле застряли острыми камнями. — И ты поверил? — едва смогла вымолвить.

— Я цельный месяц на белый свет не выходил, сил не было, — ответил Далер. — Как мог я усомниться? Думал, что одна болезнь нас покосила и клял богов, что я выжил, а ты нет. А после, как оклемался, попросился с послом в Лемурию, тошно мне было оставаться в столице. Так год и прослужил там, вот неделю, как воротился, да в Кирхук за оброком поехал сразу. Всё едино, куда, жизнь опостылела, идёт, точно сон старческий.

— Опостылела, говоришь? — уголки губ атаманши дрогнули в кривой усмешке. — Это нетрудно поправить!

— Я верю ему, — медленно проговорил Халзан, — он говорит правду. Вот твой враг, Демира, — наставил палец на Гир Сена. — Его суди.

Сборщик дани, прижимаясь к земле, как червяк, заполз за дерево, зарылся в корни сосны, стремясь уйти, упрятаться от возмездия.

— Не доглядел я, не додумал, что этот пёс с похмелья про амулет твой упомнит, — горестно вздохнул Далер. — Как же промах такой допустил? Назад бы всё!

— Назад бы? — повторила Демира, вслушиваясь в сказанное. — Не доглядел? Ты жизнь мою сломал, оброчный писарь! Ведь я полюбила тебя, любовью чистой жрицы, девушки, которой никогда не касалась мужская рука, а ты, слепой, не увидел!

— Чего? — ахнул Булат. — Да я в клочки его изрежу!

— Не рви душу, Демира, — Далер опустил голову, — и так тошно. И впрямь, лучше б голову срубила!

— Во, эт верно! — обрадовался Булат.

— Успею ещё! — Она смотрела на него, полного муки прошлого, и тонула в собственной боли.

Не могла молчать, не сдержала бессильных упрёков.

— Пожалел меня тогда, Далер? — напомнила. — Рядом стоял, смотрел, как на святыню, а коснуться не осмелился! А схватил бы в объятия, я в храм не смогла бы вернуться, с тобой бы осталась! Отрыдала бы положенное, но всё иначе повернулось бы! Родные мои были сейчас бы живы!

— Да оскверни я тебя, Демира, это рот бы псу поганому не заткнуло! — воскликнул отчаянно Далер.

—