Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Я, коли свихнусь, то после тебя только! То знакомец мой старый, скальдушка захожий. Последняя память о мирных днях моих. Ох, хлопцы, — потребовала, — всё на стол мечите, кормите его от пуза, поите допьяна дорогого гостя!

— Это ж ты, — прошептал изумлённый скальд, — жрица Солнца!

— Я, — она смотрела на него, а видела крыльцо родного дома, Зофью, сидевшую на ступеньках с миской рыбы на коленях, дедушку с охапкой рогоза в руках.

— Так как же... — Бойка договорить не смог, в голове не укладывая ту деву с отрешённым взором, в белом льняном платье, которой коснуться нельзя было, и эту женщину с резко очерченными скулами, тёмным обветренным лицом и волчьей яростью в глазах.

— Он правду сказал, — кивнула Демира в сторону Булата, — солдаты Аль Магруфа убили всех моих родных и сожгли деревню. Я одна осталась.

— И... — опять голос изменил скальду, слова в горле застряли.

— И Веснянку твою, вдовушку, и ребят ейных, — не пощадила его начальница. — Сказала же тебе: всех. Я одна осталась. Выпей, — она подошла к столу, налила в кубок медовухи, — выпей за помин душ их! — подала ему чашу в руки. — Пей! — велела, и опять потекли слёзы по лицу её. — И потешь меня, скальдушка, — попросила, — спой про того безумного, что вечную молодость обрёл, пройдя пустыню бога света! Как звать-то его? Запамятовала я!

— Арий Конрад! — тихо ответил скальд, поднёс к губам посуду с хмельным зельем, глотнул раз, другой, проливая на бороду, и отставил. Утёрся и вдруг заплакал, не стыдясь разбойников, так потрясло его то, что услышал и увидел сейчас.

Песок заглатывал ступни уставшего путника, шептал колыбельные, осыпаясь с потрескавшейся кожи сапог. Манил лечь, закрыть глаза, закончить долгую дорогу.

В раскалённом безоблачном небе парил гриф. Поймав поток жаркого воздуха, распахнув крылья, кружил над одиноко бредущей по белому песку человеческой фигуркой. Выжидал.

Но вечер сменил день, а путник всё так же упрямо брёл вперёд, лишь изредка останавливаясь и касаясь перемётной сумы. Улыбался растрескавшимися губами, нащупав через толстую кожу золотой сосуд с эликсиром вечной молодости, и продолжал свой путь.

Ему нужно было пережить ещё несколько часов, пройти последние мили в белой пустыне и дождаться рассвета, который он встретит уже на своей земле. И когда путь будет завершён, он достанет из мешка изящный узкогорлый кувшин, сожмёт его в тонких пальцах, выбьет пробку, прочтёт заклинание и, смеясь в лицо утренней заре, выпьет всё зелье до капли. Нужно лишь дождаться рассвета. Всё начинается там, где кончается ночь.

— Он человек ли? — проговорил шёпотом потрясённый Булат.

— Се человек, да, — ответил Бойка, — но обретя бессмертие, станет равным богам.

— А с лица какой? — спросила вдруг Демира.

— Да страшный, небось, как собака! — Булат наполнил свой кубок и подлил подружке.

Демира сидела, навалившись грудью на стол, опершись на локти, и в глазах её отражались отблески пламени очага. Выстриженные справа волосы стали отрастать, но до плеча ещё не доставали. Она просто зачёсывала пряди назад, от макушки вплетая узкую ленточку. Слева на грудь спускалась длинная коса, а справа убранные короткие волосы открывали её лицо по-новому, резко очерчивая тёмные от ветра скулы.

Далер, бессильный оторвать от неё взгляд, получил от Булата тычок под рёбра и добрый совет:

— Не пялься, ослепнешь!

— Слыхал я, ликом Последний из сов прекрасен, точно ангел, — вымолвил Бойка и огладил бороду.

— Ангел смерти, — мрачно усмехнулась Демира, — а я хотела бы взглянуть в глаза тому, кто осмелился бросить вызов богу света!

— И думать забудь! — Скальд махнул рукой, в которой держал кубок, и расплескал по столу медовуху. — Кто живым оставался после встречи с ним, так ума лишался от того, что видел!

— Нашёл, чем пугать! — загоготал Булат. — Нашей-то Демире безумие не грозит! Шибче, чем теперь, ей спятить не можно!

— Да пошёл ты! — пихнула его в плечо атаманша.

Халзан, слушающий молча, взял со стола кус хлеба, положил перед Демирой.

— Ешь! — велел. — Пьяна совсем!

Она взяла, отломила кусочек, пожевала.

— Бойка! — потребовала. — Помнишь ли ты дорогу в мою деревню?

— Отсель не найду, — после краткого раздумия ответствовал скальд, — заплутаю. Много вёсок прошагал, так не грех запамятовать. К тем, что в лесах затаёны, уж позабыты тропы.

— Я помню, — негромко сказал Далер.

— Что ты сказал? — Демира поднялась, потянулась через стол к нему. — Повтори!

— Что спросила! Говорю, помню путь в твою деревню! — Его серые глаза таили боль на дне своём, но голос звучал ровно.

— Отведи меня туда! — взмолилась Демира. — Завтра!

— Ты что удумала? — нахмурился Халзан.

— Мне надо! — отчаянно воскликнула она. — Пойти и поклониться пепелищу сродников и храму бога моего!

— Я с тобой пойду! — решил он, видя, что не отговорить, не остановить её.

— И я! — встрял Булат.

— Нет! — отрубила Демира. — Вы останетесь! Народу мало, а дел к зиме много! И в ставке, и на дороге караул нести! Мне лишь проводник нужен, а в пути я сама за себя отвечу, коль надо будет! Сколь дён поход займёт? — спросила Далера.

— Два, не менее, — прикинул он.

— Пошли спать! — велела она и встала. — Утром тронемся!

— Да ополоумела ты совсем! — Булат бросился к ней, но Халзан придержал его:

— Не надо, братка, — сказал, — пусть идёт. Ежели к утру пятого дня не вернёшься, Демира, — начал, но она не дала договорить:

— Вернусь! Светом солнечным клянусь, буду в срок!

Далер поднялся досветла. Сонный Буслай возился у печи, подбрасывал дровишек. Засиделись за полночь, печь остыть не успела, угольки ещё рдели, и пламя разгорелось сразу.

— Доброй раницы! — приветствовал Далер товарища.

Тот молча сунул ему в руки деревянную миску с остатками кулеша.

— Благодарствую, — кивнул бывший оброчник, — да в глотку с утра не лезет. Водицы бы испить.

— Ешь, путь не близкий, — услышал он негромкий голос Демиры.

Она подошла, одетая, собранная, взяла две ложки, одну ему протянула.

— Садись, — велела, — похлебаем с одной миски.

Ели молча. Она не голод утолить, а потому, что