Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

бежал прочь, горло стиснуло, жаром опалило виски. "Демира! Свет мой!" Всё бы отдал Далер, чтобы ощутить огонь её губ, порыв встречных объятий. "Не бывать этому никогда!" — остудило острой горечью правды. И тут же пришло успокоение. Что с того, что безумной мечте его не суждено сбыться? Разве мало того, что есть? Вот та, которую он целый год считал потерянной навсегда, жива и спит в его объятиях, говорит с ним, в глаза смотрит с теплотой, улыбается, смеётся. Да он сказочно богат! Далер потянулся вперёд и тихонько поцеловал Демиру в разлёт тёмных кос.

Рассвет он проспал. Когда Демира разбудила его, было уже светло. Пожевали хлеба с салом и пустились в путь. Близко ехать было, лишь гору обогнуть, и начиналась поскотина, а за нею деревня.

У выбеленных ветром и снегами, но крепких ещё брёвнышек околицы Демира остановились, спешилась. Рванула завязки плаща, сбросила капюшон. Ей воздуха не хватало, в груди пекло. Она смотрела на чернеющие на месте хат пятна пепелищ и не могла шагнуть, ступать по деревне, ставшей кладбищем.

Далер спешился тоже, опустил щепочку щеколды, отодвинул воротину, чтобы коню пройти места хватило. Обернулся к Демире, хотел руку подать, помочь взойти на истерзанную землю, усыпанную костьми и пеплом её сродников, увидел отражение огня тех пожарищ в её глазах и остановился. Сама она, сама сможет. Её эта мука, только ей задыхаться от боли и корчиться в крике. Он бессилен помочь, пройти её агонию и воскреснуть из праха, воссоединиться из осколков, воспрянуть птицей с опалёнными крыльями к померкшему от горя солнцу.

Он шёл за Демирой и вспоминал, как уезжал по этой дороге с обозом, как она провожала его, стояла и смотрела вослед. Он простился с ней в уверенности, что сдаст оброк и вернётся. Меньше недели, дён пять пройдёт, и он снова увидит её — непохожую на других девушек, далёкую от земных чаяний, наполненную тем непостижимым, что она называет светом.

Увидел лишь через год, когда считал её погибшей и грезил о встрече с ней у ступеней престола Кроноса. С болью потери жил, с обугленным сердцем, как во сне, и сейчас, будто не наяву. Не верилось, что она рядом, жрица, ставшая воином, израненная душой, сгорающая в огне неутолённой мести. Животворный свет погас в ней, истаял в чёрном озере отчаянья. Но сожжённый и обесчещенный храм впустил её в свои недра, и там был свет! И, быть может, он вернётся ещё в её душу!

Побачь дороги, где прежде гляделись светлыми окнами большие крепкие дома, ныне поржавелые бурьяны да пепел. Сухие стояли тогда дни, вчистую слизал пожар деревню, будто и не было её. Случись дождям в ту пору, быть может, остались бы хоть плетни заборов, коньки крыш, черепки посудин, что-нибудь, указующее, что жили здесь люди, и веками жили! Нет, ничего не осталось. Вот, значит, как это, когда стёрто с лица земли.

Демира остановилась, наклонилась, подобрала что-то и пошла дальше. Далер поравнялся с ней, глянул, что взяла она в руку, и качнулся, сбился с шага. Демира сжимала в ладони куколку-скрутку из соломы и тряпок, замурзанную, выхлестанную прошлогодними дождями, но обрывок алой ленточки в соломенной косице сохранил ещё яркость, трепетал, как лоскуток пламени. Опять пламя! Всюду огонь видится на многострадальной этой земле!

— Тут был наш дом, — голос Демиры прозвучал глухо, омертвело.

Она сошла с дороги, замедлила шаги, вглядываясь под ноги, ища останки убитого мира, прежней жизни, полной радости простого труда.

Выжженая земля хранила молчание. Солдаты, зачищающие селение, хорошо потрудились, чтобы и малого следа не осталось от жилища родоначальника племени. Пожар здесь лютовал особенно яро, слой жирной золы лежал повсюду, и даже бурьяны не росли. Но старый колодец со сгоревшими стенками сруба, полузасыпанный, грязный, остался последней памятью, последним вздохом погибшей деревни.

— Помнишь это место, Далер? — тихо, сдавленно спросила Демира.

— Помню, — ему тоже трудно давались слова, — ты тогда дала мне утирку. Я берегу её. И в эту дорогу с собою взял. На дне мешка лежит, как амулет на удачу. Может, потому и жив остался, простудившись в ледяной реке, что твоя подарёнка при мне была.

— Может, и поэтому, — безразлично согласилась Демира.

Опустилась на колени подле ослепшего чёрного колодца и долго простояла так, склонив голову, молясь или плача, Далер не видел. В сторону отошёл, дал ей побыть одной. Потом Демира поднялась, подошла к нему. Лицо её изменилось. Глаза отражали душевную муку, но она будто стала глубже, упряталась внутрь, не испепеляла взглядом, от которого хотелось бежать прочь.

— Помнишь, где со мной рассвет встречал? — спросила.

— Я всё помню! — Далер хотел ответить спокойно, а голос сорвался, не повиновался ему.

— Пойдём туда, — позвала Демира.

Они прошли через брошенное поле, топча седые стебли полыни, изжелтевшие поникшие космы лебеды, обходя высохшие кусты чертополоха с фиолетовыми шишками колючих цветов. Среди сорных трав попадались редкие, слабенькие колоски пшеницы, выросшие из уцелевших зёрен старой пашни. И опять сознание Далера крутило, терзало то неизбывное, так часто приходящее во снах. Как шагал он по сжатой ниве в тихое утро, дивясь желанию следовать за жрицей Солнца, чудной девушкой, изрекающей странные слова и верящей в то, что ему непостижимо.

Вышли на обрыв над рекою. Стояли, как тогда, он впереди, она в двух шагах за его спиной. Неярко, прижмурив усталое око, светило осеннее солнце. Ветерком повеяло, освежило приятной прохладой. Внизу вода неспешно качала на ряби волн лоскуты облетевших листьев.

— Демира! — Далер смотрел в белое небо, и слова вырвались стоном, мольбой исстрадавшегося сердца прежде, чем он осознал их смысл: — Что ты сделала со мной тогда, сделай снова!

И тотчас же почувствовал мягкую силу её рук на своих плечах, а затылком — касание тёплых губ. Он стремительно обернулся, думая, что увидит её, как тогда, на расстоянии, не сделавшей движения ему навстречу, но она стояла рядом, и её ладони грели его взаправду, не магическим фокусом, не плодом его фантазии.

В следующий миг она закрыла ему рот ладонью, прося молчания этим жестом, потом притянула к себе и поцеловала, легонько, нежно. Так, с терпкой горечью, невесомо целуют, навсегда прощаясь, отсекая от себя. И он понял, а потому не сделал встречных движений, позволяя ей творить то, что считала нужным.

Но отняв губы от его губ, Демира не отстранилась, не ушла. Осталась стоять, тесно к нему прижавшись.

— Я не могу