Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Отвернулась, долго смотрела на реку, потом закончила:

— За зиму мы всё точно рассчитаем. Где сами спрячемся, должно быть, в храме, где схороним коней... Полонных ночью заберём с золотомойни и охрану поснимаем. А поутру я силой бога Солнце накрою их огнём! И под горой упавшей навечной тайною останется рудник, чтобы золота того никто и никогда не видел больше!

Глава 29

Свет и тьма

Обратный путь оказался лёгким. Кони отдохнули, быстро несли всадников. Ночёвка спокойно прошла. Засыпали сразу, утомлённые долгой скачкой, и спали крепко. Далер держался данного себе обещания, не тянулся к Демире, не обнимал её спящую под предлогом согреть. Она и не зябла, ложилась у костра, заматывалась в кошму, привычная к лесным ночёвкам за месяцы разбойной жизни.

Когда близко уже до форта оставалось, припустила вдруг, коня не жалея. Он едва поспевал за нею, дивясь, как безошибочно запомнила дорогу, всего единожды проехав.

— Куда гонишь так? — прокричал, поравнявшись. — Последнее из коня выжмешь! Миронка яриться станет! И так коней едва на каждого всадника, а резерва и вовсе нет!

Её ответ испугал его. В другой раз отрявкала бы, что не его то забота, а теперь лишь бросила глухое:

— Шибче скачи, Далер! Беда случилась!

И мчал он последние мили, молясь, чтобы ошиблась она предчувствием.

Дозорные издали приметили своих, сигнал подали, ворота распахнули. Всадники въехали во двор, Халзан встречать вышел, и Демира всё поняла, едва спешилась и в глаза ему взглянула, пережжённым угольем смотревшие:

— Кто? — прохрипела пересохшим ртом.

— Булат, — ответил он и удержал её, поторопился успокоить: — Жив пока! Постой, послушай, Демира, не рвись, смотри на меня! — встряхнул её, прижал к себе. — Выдохни, остынь, попей! — потребовал. — Твоё отчаянье тут не поможет! — взял её за руку, повёл по ступеням.

Далер огляделся: никого нет, непривычно тихо, пусто. Где же люди? Покликал Мирона, не дозвался, оставил во дворе коней, вошёл в трапезную, черпанул из ведра воды, жадно выпил.

Демира сидела на лавке у стола, во все глаза смотрела на Халзана. Он говорил быстро, доходчиво обсказывая самую суть:

— Отрядишко мелкий попался. Булатка каторжан с собой взял проветрить, чтоб не кисли. А они же как дорвутся, краёв не видят. Пригнали телегу с овсом и вина бочонком. Вино они, ясны оченьки, в лесу ещё испробовали. А как они пробуют, ты знаешь, Демира, как не в себя льют. Въехали в крепость, едва о делах доложились, как орать давай да корчиться, блевать с кровищей. Каторжан трое преставились: Михан и Подар сразу, Кляп сутки мучился, орал дурником. Ярём одноглазый жив пока, в беспамятстве горит. И Булат так.

— Отравленное вино подослали, — давясь словами, еле вымолвила Демира, поднялась с лавки, скинула доху.

— И овёс травленый, — добавил Халзан. — То случай, что Мирон на радостях не всем коням отсыпал, полтабуна на выпас уводили хлопцы. Теперь коней у нас почти что вполовину убыло. Потому и тихо так, в овраг третий день свозят и пожигают там. В ставке, считай, пять душ народу.

— Потом про это! — оборвала его она. — Идём к Булату! — и застучала подковами сапог по ступеням.

— В печи похлёбка! — бросил через плечо Далеру Халзан, поспешая за подругой. — Поешь, и ей налей!

Демира влетела к горенку, где ночевали они втроём, где всё прибрано ею было, по-женски обихожено. Половики узорные для тепла, чтобы босые ноги не студить, пуховые подушки в луком крашеных наперниках, светец резной для лучин, сундук, застланный мягкой шкурой, чтобы сидеть удобно. Столик малый, подсвечник ставить, кувшин или посудину какую, покрыт вышитой отбеленной скатёркой.

Теперь на столике стояли два горшочка, чаши. У широкой кровати, где Демира спала, угревшись между братьями, топталась женщина, курила в воздухе пучком полыни. Повернулась на стук двери, и воительница увидела морщинистое, тёмное лицо, цепкие чёрные глаза.

— То знахарка, Кабарга, с деревни привели, — пояснил Халзан.

На постели недвижимо лежал Булат, до пояса голый, в нижних портах, бессильно разбросав загорелые руки в буграх мышц. Закинув голову назад, дышал в беспамятстве часто и хрипло. Кудри мокрыми колечками прилипли ко лбу, синие круги очертили закрытые глаза с длинными, на зависть девкам всем, ресницами.

— Булат, соколик! — Демира бросилась к нему. — Очнись, мой ясный! Открой глазки! Мой светик, как же ты... Очнись!

Дотронулась до его плеча и отдёрнула руку, опалённую жаром предсмертной лихорадки.

— Булат! — заорала дурниной, схватила его, приподняла, затрясла в исступлении. Захлебнулась в крике, увидев, как бессильно мотнулась его голова, точно мешок с мякиной, примотанный к палке, что для забавы детьми делались, в окна стучать, людей пугать.

— Не трожь его, Демира, не тереби! — Халзан оттащить её хотел, она обернулась, посмотрела на него, перевела взгляд с его лица — живого, смуглого, большеглазого, — на лицо Булата, в красных пятнах, с бледными, зеленью обмётанными губами, в которых с рваным дыханием гасли последние искорки жизни.

— Ох, лишенько! — зашлась в зверином вое, такой болью полосонул вид его безвольного тела, в котором знала каждую частичку, целовала и гладила. Точно умирающего Хрюшу оплакивала, заново проживая миг своей страшной утраты.

— Бабка, родная! — Демира отпустила Булата, кинулась к знахарке, схватила её за руки, закричала отчаянно: — Спаси его, исцели! Ничего не пожалею, всё, что хочешь, отдам!

— Не полошись, девка, — отозвалась спокойно Кабарга, вгляделась в её лицо, пронзила острыми копьями взгляда, — ступай, поешь, должна быть в силе. А после приходи, и спутника свово с собой веди.

Взяла со стола чашу, приподняла больному голову, поднесла к его открытым губам, влила, придержала, чтобы сглотнул.

— Спасёшь его? — Демира вцепилась ей в рукав, развернула к себе, с мольбой всматриваясь в такие чёрные, что зрачка в них не было видно, глаза.

— Всё, что умею, сделаю, — ответствовала хмуро знахарка, — а там, как боги порешат. Коль захотят оставить на земле ещё пожить, так поживёт. А нет — то нет, уже не обессудь. Богам виднее.

— Плевать мне на богов! — вскричала Демира. — Что им виднее, что они видеть