Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— К вечеру натопим, — обещал средний брат, — как дела справим. А тебе правда всё равно? — Отстранил её, приподнял над собою, требовательно вглядываясь в глаза.

— Что — всё равно? — не поняла Демира.

— Что Далер с этой умалишённой! — пояснил Халзан. Хотел сказать с лёгкой издёвкой, а не получилось, выдал свой страх, что уйдёт она к тому, с кем свет делила.

Но её ответ прозвучал спокойно, утешительно, прогнал сомнения.

— Правда всё равно. Даже хорошо, что Далер с Форелькой. Обо мне меньше думать будет, отеплится в её объятиях.

— Да что вы, черти окаянные, спать мешаете! — заныл, просыпаясь Булат. — Пить дайте! Да встать помочьте, на двор мне надобно! Помираю, а они блуд чинят, подлые!

— Ах, ты ж мой привереда, вредник балованный! — Демира затормошила его, зацеловала. — Вставай, помогу!

Сошли вниз. Булата покачивало, одной рукой за перила цеплялся, другой за братово плечо удерживался, но на входе в трапезную отстранил Халзана, буркнул:

— Сам дотопаю, позорно на людях под ручки!

Демира лишь головой покачала:

— Иди, упрямец, не рухни только, до лавки дотелепай!

До лавки Булат доплёлся бледным бледнёшенек, тяжко дыша, в разом взмокревшей рубахе. Сел, отёр пот с лица, оглядел застывших в изумлении товарищей:

— Чё бельма повылупили? Думали, подохну? Обрыбитесь! — и показал увесистый кукиш.

— Чудо, и только! — молвил Мирон. — Ярёмка тож глазюку свою единственную открыл, и в полном разуме, всё соображает! Бабка-то — ведьма знатная! И внуча ейная! Небось, и мёртвых воскрешают!

Кабарга с Форелькой трапезничали у окна, Далер с ними сидел, а дальше место пусто было, разбойники стеснились, на полужопице угнездившись, локтями толкаясь. Освободили лекаркам полстола.

— Боятся рядом присесть, — пояснил Мирон, — ведьминой силы боятся. И Далерку теперь боятся, бают, что ведьмаком тоже стал, с этой белобрыской связамшись.

Далер спокойно хлебал мучную затируху, с улыбкой поглядывал на сидевшую напротив Форельку. А она на него не смотрела, ела, двигая ложкой, как во сне, медленно, размеренно. Лицо её ничего не выражало, розовые в утреннем свете кристаллики глаз ни на ком не останавливались, никого не видели, вглубь себя смотрели. Она не моргала даже, не вздрагивали пушинки белых ресниц. Точно статуя хладная сидела среди живых, пришелица с того света. Демире не по себе сделалось.

— Доброй раницы! — поздоровалась она с соратниками.

Те вразнобой ответствовали, желая атаманше светлого дня и долгого здравия. Далер повернулся тоже, сверкнул серебром взгляда, в котором тепло сейчас таяло, умиротворение.

— Здравствуй, Демира! С возвращением, Булат! И тебе не хворать, Халзан!

Средний брат кивнул, благодаря. А меньшой, приняв от Мирона ковш с водой и выпив половину, утёрся и спросил бесстыдно:

— И как оно с ведьмою, а, Далер?

Бывший оброчник поперхнулся кашей, закашлялся. Кабарга потянулась через стол, похлопала его по спине.

— Ишь, скабрёзник, язык, что помело! — Погрозила кулаком задире. — Ступай, куда шагал, и обратно возвертайсь, возляжь! Отвара принесу тебе, а после уж и поешь!

— А что с ведьмой ему? — засмеялась Демира. — Он же сам ведьмак и всегда им был!

— Да ладно? — не поверил Булат. — Энтот-то малахольный?

— Точно так тебе говорю, — подтвердила она. — Вон и Халзан подтвердит, потом расскажет, как тебя врачевали вчера. Так что помягче слова-то выбирай, а то как бы пожалеть не пришлось!

Булат оглядел притихших, настороженных разбойников, пожал плечами, веря и не веря.

— Да ну вас! — сказал, поднялся с лавки и потопал в нужник.

Демира сделала знак Халзану, он чуть заметно кивнул, встал и пошёл за братом.

— Добро, — согласилась Кабарга, проследив за ними взглядом, — а то брякнется где-нито. Слаб ишшо. Дни три тут побудем, — решила, обращаясь к атаманше, — пока оклемаются ладом твои болезные.

— Как скажешь, — не возражала Демира. — Всё, что хочешь, проси, ничего не жалко. Спалось-то как вам, удобно? Может, надо чего?

— Чего мне, старой, надо? — свела лохматые брови знахарка. — Сыта, одета, чего мне ещё? Холстин бы на новую рубаху, юбку пошить тож, вона, исшеркалась вся, скоро станет, что твоё сито. Шерсти, безрукавку связать, платок.

— Всё получишь, — обещала Демира. — А внучке твоей?

— А ей он, — Кабарга уставила в Далера узловатый палец, — всё, что потребно, даст. Вон, глянь на рожу евонную, сам не в обиде!

— Тебе ли, бабка, Булата за язык попрекать?! — рассмеялся Далер, поднялся с лавки, потянул за руку Форельку. — Сама метёшь, не спотыкаешься! Мы за грибами, Демира, — доложился командующей. — Последние грузди идут, соберём, зима со дня на день ударит. Бабка, ты без внучки управишься?

— Управлюсь, ступайте! — отмахнулась Кабарга. — Форелька, осинных веточек наломай мне.

Блаженная не изменилась в лице, услышала ли, поняла, не разобрать по ней было, встала и пошла за Далером.

— Аж дрожь по хребту! — шепнул Буслай Корнилу. — Ни в жись не залез бы на такую!

— Дак сказала ж начальница тебе! — Корнил повернулся, постучал ему пальцем по лбу. — Ведьмак он! Она ведьма, и он ведьмак, вот и ладно им! Допёр?

Булат и одноглазый Ярём выздоравливали медленно. К ночи обоих лихорадило, к утру отпускало, полдня спали, маялись животом, долго донимала слабость, и дрожь из рук не уходила.

Булат ныл, бранился, просил то медовых пышек, то пирогов с грибами, то спинку ему погладь, то сказку расскажи. Всегда полный бьющей через край жизнью, он с трудом переносил вызванную хворью немощь, изводил домашних, выплёскивая на них обиду за вынужденное бездействие. Демира его придирки сносила безропотно, жалела от всего сердца, баловала точно дитя. Знала: поправится, прежним станет. Живой, главное, живой, ушёл от смерти! А Халзан не сдержался однажды, допёк его меньшой братец, то жарко ему, то холодно, то открой окно, то закрой окно, подушка жёсткая, одеяло кусачее.

— Вставай и стели сам, поросёнок! — рявкнул в сердцах. — Ступай в сенник, набивай себе новую подушку! Надоел хуже комара пискучего, пуще коросты липучей!

Булат открыл рот, хотел отлаяться по привычке, да не посмел, буркнул что-то про себя, к стенке отвернулся и с головой накрылся. А утром поднялся молча, пока спали Халзан и Демира, и, когда проснулись они и сошли в трапезную, уж вытягивал ухватом из печи горшок с кашей, которую сам