Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Кляни-кляни, — отмахнулась она. — Говорить — это бесплатно!

— Попомни мои слова! — Мёрзлая сталь застыла в его серых глазах.

— Ещё луну призови в свидетели! — присоветовала Демира и поспешила за ушедшими далеко товарищами.

В ставку воротились до полуночи. Разбойники не спали, сидели в трапезной. Поприветствовали пришедших. Мирон щедро разложил ещё тёплый кулеш по мискам, пригласил к столу, медовухи ендову поставил.

Демира сбросила доспехи, первая приложилась к чаше, передала Далеру. Зачерпнула сытно сдобренное салом варево из проса с репой, оглядела молча смотревших на неё товарищей, принялась есть.

Ендова обошла запоздавших трапезников, опустела, и Мирон опять наполнил, протянул атаманше. Демира, поймав уже первый хмель на пустое брюхо, чашу не отринула, ещё припила, закусила хлебом, дохлебала кулеш.

— Говорите, — потребовала, — что сволоклись, спать не ложитесь? Что сидите, будто языка лишившись? Что гнетёт? Не томите, выкладывайте.

— Когда квитаться пойдём, командующая? — отважился спросить, что на умах у всех было, Буслай. — За Михана, Подара и Кляпа, за Булата и Ярёма, что к богам едва не отправились, за коней потравленных?

— Весной, — ответила Демира, обтёрла ложку последним кусочком хлеба и кусочек тот съела.

И без того за столом тихо было, а теперь, когда она крошки в ладонь сметала, так не слышно стало и вздоха. На миг лишь. А потом загудела трапезная разноголосым ропотом.

— Как — весной?

— Зима ж только зачалась, весна не близко!

— А зимой-то что, руки сложа сидеть будем?!

— Нечто не поквитаемся?!

— До весны что же, попустим им?!

Демира оглядела растерянных, раздосадованных её решением товарищей и хладнокровно обронила:

— До весны попустим!

— Да ты что, командующая! — Вскочил из-за стола Буслай, рванул ворот рубахи, будто воздуха ему не хватало.

— Да за зиму их перещёлкать сколько можно! — вскипел и Корнил.

— Ты сейчас шутить изволишь, атаманша? — Нехорошо прищурился Силан, коренастый, всегда сердитый мужик со шрамом на лбу. — Скажи, что пошутила, что зиму сиднем просидим?

— Не до шуток мне, — устало отозвалась Демира, снова прикладываясь к ендове с медовухой. Отпила, утёрлась рукавом, оглядела вразнолад гомонящих разбойников. — Расходитесь! — велела. — Спать всем!

— Что удумала, обскажи! — потребовал Силан.

— Завтра! — отрубила она и обратилась к Далеру: — Карту нарисуешь?

Он кивнул.

— Сейчас! — рявкнул Силан. — Сейчас скажи!

Его поддержали, ропот усилился. Многие с мест сорвались, стояли напряжённые, измученные бездействием и неизвестностью, жадно требовали ответа.

Мирон растерянно оглядывался. Раскол хлопал короткими редкими ресницами, тупой, исполнительный, не понимал, почему дружки разгалделись, чего хотят. Никлас, недавно из опалы начальственной вышедший, сидел тише воды, в плечи голову утянув.

— Вы чё, мужики, вы чё?! — бормотал услужливый Йохим.

Каторжане беглые, последними к отряду примкнувшие, волю голосу не давали, ума хватало на рожон не лезть, не разобравшись. Оглядеться стоило.

Впервые слову командующей восперечили, не подчинились беспрекословно. Один смутьян посмел против молвить, а за ним другие подтянулись. Не хотели её дальше слушать, не верили ей. Имя Хрюши больше не охраняло её, не давало весомости. И грозный облик братьев прежнего атамана, что стояли побледневшие, слова не произнося, за спиной Демиры, не сдерживал протестующих.

Жажда мести иссушила их, нетерпение лишило трезвой расчётливости, толкало на безумные поступки. Неумолимо приближался, сгущался, готовый разразиться народным гневом, мятеж.

— Ты кто, чтобы требовать от меня слова здесь и сейчас же? — бросила атаманша Силану в лицо. — Сказано тебе: завтра узнаешь! Проваливай с глаз, говорлив больно стал! И радуйся, что устала я с дороги! В караул с утра встанешь, голову остудишь!

— Сейчас скажи! — с ещё пущей решимостью повторил дерзкий разбойник. — Мы будем зиму сидеть тут, не воздав по заслугам обидчикам? Без ратных дел, без выпивки, без баб, потому что ты так велишь?

— Без баб? — сузились чёрные глаза Демиры. — Без баб тебе печально? — медленно повторила она. — Кому ещё без баб печально зимовать? — спросила, обводя тяжёлым взглядом разбойников, всматриваясь в каждого.

— Дак, командующая... — тушуясь, опуская долу очи, пробормотал Буслай, — дак худо нам без баб-то...

— Худо! — поддакнул и Корнил.

— Ты вон! — собой не владея, проорал Силан. — С ними вон! — показал на Булата и Халзана. — Энтот! — махнул рукой на Далера. — С ведьминой внучкой! А нам как?

— Ой, ду-ра-ак! — выдохнул как выплюнул доселе молчавший Булат. — Это ты зря сказал!

Халзан, подобравшийся как зверь перед броском, лишь дышал часто и коротко, раздувая ноздри, но ничего не сказал за всё время перепалки.

— Бабы, стало быть, не хватает вам? — Бледная как нежить Демира, поднялась из-за стола, переступила через лавку.

Скинула сапоги, рванула через голову рубаху, стащила порты, спеша, топча ногами. Перебросила вперёд косу, в которую теперь вплетала и отросшие справа пряди, полукругом ведя по затылку. Халзан к ней было кинулся, да застыл на месте, не осмелился остановить.

Будто волна на скалу налетела и разбилась об неё, отхлынула назад, так и разбойники подались вперёд, протянув руки, как слепые, и отшатнулись. Единый протяжный полустон-полувыдох пронёсся по трапезной. Потому что в первый миг не поверили тому, что увидели.

Их атаманша стояла перед ними босая и голая, свободно опустив красивые руки, смотрела, не мигая, и в её чёрных глазах на белом бескровном лице горел нечеловеческий, потусторонний огонь. В людском взгляде не увидишь такого. Так смотрит, вжигаясь в твой разум тот, кто преступил черту, зашёл в загранье, кто видел маску смерти и перед кем в последний миг небесный страж захлопнул врата вечности.

Но не в глаза Демиры смотрели разбойники. Их взгляды прослеживали путь завитков и стрелок в цветах и солнечных лучах, спускающихся с её груди через живот на крепкое круглое бедро. На белизну плеч её глядели с голодной жадностью, на ноги, стройные, длинные, точно резцом скульптора высеченные в мраморе, на треугольник тёмных волос внизу живота. Для этих отверженных, внезаконных, гонимых и скрывающихся людей всё в этот миг утратило смысл, перестало существовать. Была только она, её красота, её плоть, только она — женщина, величайшая власть и бездна падения, безупречная святость и