Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Мы едва на порог, дак Форелька писаря твово хвать за пояс и за очаг в почивальный угол отволокла, — хохотал довольный походом меньшой, делясь новостями с братом и Демирой. — Мы с бабкой два раза пойисьть успели, полфляжки медовухи схлебали, покуда они накувыркались. Далерка от неё едва жив вышел, ажно ноги тряслись, а рожа сияла, точно начищенный котёл! За всю постную зиму наверстал, разговелся! А энта белобрыска очумелая подошла ко мне и как вперила глазья свои розовые! И вроде на меня глядит, а будто сквозь! А потом ровно змея язык высунула и губы свои белые облизала! Веришь, Демира, у меня дрожь по спине пошла?! Похватал доспехи да тиканул от неё в лес!

— А не брешешь? — прищурилась командующая. — Неужто ты да не грехопаднул, когда лакомый кусок сам в рот шёл?

— Да не сойти живым мне с места! — побожился Булат. — Предо мной Афродита встанет, а и то не соблазнюсь, ты одна в сердце моём! Пойдём покажу, что принёс! Только не реви, ладно? Халзан, айда!

И отвёл их к кургану, под которым прах прежнего атамана покоился. В изножии земляного холма сидел кустик прозрачных подснежников. Распахнув голубые глазки навстречу щедрому солнцу, наивные и беззащитные, они ликовали весне, воспевали жизнь, попирая смерть своим беспечным цветением.

Булат, баловник, бесстыдник, ничего святого и никаких святых не почитающий, смерти в лицо смеющийся, сердце доброе носил в груди. Когда стоял он у свежей могилы брата, обняв почерневшую от горя Демиру, она рассказала, как хотел прыгнуть через овраг Хрюша, чтобы нарвать подснежников и обменять хрупкий весенний букетик на её поцелуй. И глухо, омертвело звучал её голос, бесцветным был остановившийся взгляд, но он увидел голубой хрусталь подснежников в её памяти.

Как качнула тогда её боль воспоминания, к земле пригнула, как скорчилась она в немом крике, закрывая ладонями рот. Ей казалось, что вопль разорванного сердца взлетел до неба, оглушил всех населяющих землю тварей, а на самом деле внутри неё метался, отражаясь от обгоревших стен выжженой души. Ни звука не исторгли иссохшие искусанные губы, но Булат услышал вой истерзанного опустошённого сознания Демиры. Он удержал тогда в избитых руках изодранный в хлам её разум, в ладонях сжал её пальцы, и скрепились они, как сплетаются корнями два деревца, стремясь устоять на размытом половодьем глинистом обрыве.

И нынче, встретя подснежники в лесу, меньшой брат выкопал их, принёс и посадил на могиле старшего, потому что любовь бессмертна, а память вечна.

Как тогда, держал он сейчас руку Демиры, но теперь чувствовал горячую твердь железной ладони, длань карающую беспощадной мстительницы, прошедшей над адской бездной, потерявшей всё, опрокинутой в самые глуби Стикса и вернувшейся перерождённой. И ничего не было страшнее чёрной жажды её возмездия, и там, над курганом, последним пристанищем Хрюши, поклялись они обратить серым пеплом тех, кто разрушил их жизни.

Не прошли даром зимние учения. В распоряжении атаманши имелась малочисленная, но сильная армия. К концу протальника Демира была вполне довольна результатом, получив отряд закалённых, крепких бойцов. Радовало её и то, что никто не расхворался к снеготаянью, как прежний год было. Ходили легко одетые, плавили воздух кипящей буйной кровью, бронзой мышц и сталью клинков поигрывая, скаля зубы в волчьем нетерпении.

— Скоро, соколы! — кривила ледяная усмешка губы атаманши. — Потом всё ваше! Но пока — ждать!

Тем же вечером, как воротились ходоки от знахарки, устроила Демира смотр Далеру. Выслушав, как возрадовалась Форелька приходу светлого воина, лишь улыбнулась снисходительно, а застав Далера у колодца, дождалась, пока он вытянет ведро студёной воды да на приступок поставит, и приказала:

— Отойдём. Скидай доху. Шест бери. Покажи, чему научился.

На грех и Халзан оказался поблизости, покликала его смотреть на бой, а боя и не было. От первого удара Далера ушла незримо и ответным сбила его с ног.

— Слабак! — плюнула, роняя наземь шест. — Что за зиму усвоить ты сумел? Первый удар же пропустил, улёгся! Да будь не деревяха в руке моей, а сталь булатная, безногим бы остался! Я под колени подсекла тебя! А ты, Халзан, что, не учил его простой защите? Вставай, срам божий! — бросила противнику. — Горазд, как погляжу я, с Форелькой скорбной только обжиматься! — и в дом пошла, оставив их одних.

— Далер, зачем ты ей поддался? — вздохнул Халзан, протянул руку, помог ему подняться.

— Я не поддался, — ответил проигравший, — я правда пропустил удар. Давно не видел её так близко... В груди аж защемило... Она твоя, я знаю! — остановил учителя, не дал сказать. — Но как договориться со своим сердцем? Я не герой, не славный воин, но разве это мне может запретить любить её?

— Любить её, конечно, твоя воля, — не возражал Халзан, — только она героев любит. Сильнейших выбирает. Ты же слышал! Так что не обессудь! И больше не позорься! — Сдвинул брови сердито. — Ещё раз на пол ляжешь, как тряпка, я тебя так вздую, что мало не покажется! — и тоже в дом пошёл.

А там Демире высказал по чести всё, не притворяясь, что не заметил.

— Зачем врала нам? — потребовал ответа, в глаза ей глядя. — Сказала, всё равно тебе, что он с Форелькой? Так что его тогда той связью попрекаешь?

— Сама, Халзан, не знаю, чего я разозлилась. — Демира сникла вдруг, взгляд отвела. За руку его потянула, присела на кровать, приникла лбом к его плечу. — Вы греете меня с Булатом, сердца свои до капли отдаёте, — вздохнула горько, — а я как лютый зверь! Кидаюсь на своих! Мне правда всё равно, с кем он! Я вас люблю и не уйду к нему! Но не забыла, как он в любви мне клялся, а сам к Форельке... А я как пёс, что сено сторожит, а сам не станет есть и никому не даст... Устала я, Халзан, измучилась! Нет мочи больше ждать, но выступать нельзя сейчас, ещё река не вскрылась.

— Всего седмицу погодить. — Он привлёк её к себе, оглаживая руки, закаменевшую спину, потряхивая легонько, снимая напряжение. — Так много сделали, а последние шаги пути самые трудные. Далер не подведёт тебя в бою. Ты с ним потом поговори, Демира. Вы неразрывно связаны, и это навсегда.

— Спасибо, милый! — Она