Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Форелька подошла к нему, улыбаясь отрешённо, сомкнула на запястье гибкие ласковые пальцы, полные живого нежного тепла, потянула к двери.

— Куда тащишь меня? — растерялся Далер. — Э, девка, пусти! Бабка! Мне с ней, что ли, в баню?

Форелька подняла руку, погладила его по щеке, по обнажённому плечу, с медлительностью затаённой чувственности, ожидая мига, когда дозволено будет выхлестнуться наружу, затопить сладкой жаркой волной.

— Девка! Чего ты привязалась? — Он хотел оттолкнуть её, а она уже вела рукою по груди его, по светлой дорожке волос, рисовала невидимую линию. — Бабка! — взмолился огорошенный таким счастьем Далер. — Да забери ж ты её! — Он перехватил Форелькину ладонь, взглянул в безмятежно сияющие теперь не рубинами, а тёмной вишнею глаза.

— Чего заполошился? — пробурчала Кабарга, надевая и запоясывая юбку. — Ступай омойся, Форелька с тобой, через тебя и очистится. Не то захворает, дух мёртвой в своё тело впустив!

— Так что ж она не говорит ничего! Будто немая! — совсем оторопел Далер. — Ведь не лишена дара речи! Все слышали! Боюсь я её! — ухватился он за последнюю соломинку.

— Она только за приходцев с иных миров речёт! — пояснила Кабарга. — А за себя не может! Иди, не бойся! Она ласковая!

— Вот лопух! Малахольный! — не выдержала душенька Булата. — Такая кобылка перед ним копытцем бьёт, а он харю воротит! Белёшенька, что снежок! Эх, да я бы! — И откинулся на подушки, силёнок едва на бахвальство и хватило.

— Ох, бабка! — Демира спрыгнула с постели, схватила Кабаргу, затормошила в объятиях. — Живи три сотни лет! Что хочешь проси, ничего не жалко! К жизни баловня возвернула! Иди с Форелькой, иди уже, Далер! — махнула досадливо рукой. — Что мнёшься, как непорочная дева, смех один с тебя!

— А и пойду! — вдруг вспыхнул он, схватил девушку на руки, толкнул дверь и вышел.

— Вертишь им, как хочешь! — завёлся и Халзан. — Он с ней пошёл тебе назло!

— Чего-о? — протянул Булат. — Вот бесит он меня, писарь твой, Демира! — окрысился на подругу. — Куда ты с ним ездила, чего делала? Дознаюсь же! А тебе я говорил! — потряс пальцем Халзану. — Не брать его в отряд! Наша Демира, наша!

— Ваша-ваша, — устало согласилась атаманша, — запетушился! Халзан, полей мне, умоюсь, — попросила, — и ляжем. Завтра всё расскажу, яхонтовые мои, и про путь, и как дальше жить будем, как месть вершить. Никуда я от вас, не тревожьтесь. Далер — прошлое моё, я с ним свет делила! А вам подруга я, и сестра, и супружница, — говорила она через плеск воды, не видя, как переглядываются Халзан с Булатом и перемигиваются довольно.

Легли, как всегда ложились; она посерёдке, братья по краям.

— Демира, — привычно-капризно затянул Булат, — обними-и-и.

Она придвинулась послушно, прижалась к нему, спиной тепло Халзана ощущая, затылком его дыхание, шеей — касание губ.

— Демира, а ты меня любишь? — канючил балованный.

— Люблю, — тихо засмеялась Демира.

— А коня мне купишь?

— Куплю! — обещала она.

— Коней теперь много понадобится, — согласился Халзан, — поморилось вон сколько.

Через открытое окно слышались голоса, возвращались в дом разбойники, кончившие зарывать падаль. Поедят, в баню сходят, завершат день, а завтра новый будет. Нынешний без потерь прожили, хвала богам. А с остальным справятся.

Глава 30

Бунт

Слабый жар ещё возвращался к Булату. Демира ночью поднималась, поила его бабкиным отваром, но не тревожилась, знала, отступила хворь, не посмеет вернуться.

Тусклое осеннее солнце пролило слабый свет в горенку, прогнало из тёмных углов тени кошмарных сновидений и разбудило Демиру. Она тихонько выбралась из-под руки Халзана, осторожно сняла с себя растопыренную сонной ромашкой Булаткину пятерню, села на постели, посмотрела на спящих, безмятежных братьев. Такие меж собою схожие: смуглая кожа, резкие скулы, носы с лёгкой горбинкой, густые брови и ресницы — длинные, пушистые, загнутые. Чуть касаясь, Демира провела пальцем по щеке Булата — мягкой, нежной, как у девушки. Демира ровесницей ему приходилась, в один год с ним родилась — в год Быка. Халзан был старше брата на три года, а Хрюша почти на шесть.

Хрюша. Демира подавила невольных вздох. Никогда не отболит. Невосполнимая потеря, ничем её не перекрыть. И вот Булатка, раздолбай и весельчак, в полушаге от смерти оказался, уже дохнула в лицо костлявая, поцеловала ледяными губами в стрелы ресниц, опушила инеем. Чудом вырвали из морозных объятий баловня черноглазого, бабкиными заговорами да отварами и Светом, который не иссяк в последней храмовнице, теплился в сумраке колодца истерзанной души и воскрес в нужный час, хлынул, отнимая от небытия, возвращая к любимым.

Демира наклонилась и накрыла губами уста Булата, ощущая их мягкость, тепло и лёгкое дыхание дремлющих жизненных сил. Он, точно непогасший уголёк, спасённый от проливного дождя и стылого ветра, унесённый под крышу и прикрытый золою, дожидался мига, когда вспыхнет ярким пламенем.

Она перевела взгляд на спокойное лицо Халзана, отвела с его лба волнистую прядь волос, огладила тёмную жёсткую бороду, потянулась, желая поцеловать, но сильные руки опередили, сомкнулись на её талии, и смеющиеся глаза распахнулись ей навстречу.

— Халзанка! — выдохнула Демира, падая в его полный жизни и любви поцелуй.

Живы, живы, несмотря ни на что! Новый день дарован им — бесценный дар, — и спешить нужно, брать полными пригоршнями драгоценные мгновения, до дна из чаши жизни пить!

Халзан подвинул Демиру к краю кровати, чтобы не задеть спящего брата, скользнул ладонью под подол её рубахи, она рванула нетерпеливо завязки ворота, потащила с плеч рукава, освобождаясь от лёгкого покрова, прильнула к нему обнажённым телом, забираясь на него, забирая его силу и отдавая свою нежность легко и радостно.

Они помнили про Булата, боялись потревожить и стон блаженства гасили в устах друг друга. Потом Демира, рассыпанная звонкими, сверкающими осколками, обессиленно лежала на груди Халзана, унимала сорванное дыхание и возрождалась вновь в цельный, мерцающий тяжёлым блеском слиток металла.

Пальцы Халзана скользнули в её волосы, перебирая спутанные влажные пряди, и Демира вздохнула:

— В баньку бы. Не мылась же с