Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Так исстрадалась сердцем, что подобно бескрайнему морю, щедра была на ласки, отдавая своё тепло и принимая его нежность. Когда вдвоём оставались, льнула к атаману, будто расставались надолго и только увиделись после разлуки. Просто так рядом не сидела, непременно обнимет, погладит, поцелует. Глубоко трогала Хрюшу искренность её чувств, и, всякий день проживая, благодарил он богов за встречу с Демирой.

— Халзан потому один, что тебя любит, — честно сказал он.

— Я знаю, — ответила Демира, — но я с тобой.

— Сердцу не прикажешь, — согласился Хрюша, перехватил её ладони, нежно сжал в своих, — это его выбор.

— Пойдём спать, — позвала она, подошла к кровати, наклонилась, взбивая подушку.

Хрюша потянулся, расправляя плечи, встал, шагнул к Демире, обнял её.

— А я тоже хочу, чтобы у нас были дети, — сознался смущённо.

— Сейчас? — фыркнула она. — Пока я вот так стою?

Атаман легонько толкнул её, роняя животом в подушки.

— А хоть бы и сейчас! — прошептал в ухо.

Демира хихикнула, перевернулась на спину. Чувствуя, как привычное возбуждение охватывает от близости его сильного тела, лишь вздохнула.

— Ох, Хрюша! Глаза бы на энту посудину не глядели! — сморщилась, показав на стоявшую на сундуке склянку с порошком, что дал ей Барсук. — Но как впускать детей в мир, полный зла и горя? Нет, милый, покуда голову Аль Магруфа саморучно на заборный кол не надену, буду глотать эту дрянь! — заявила решительно. — А вот когда очистим землю от мерзоты всей, изволь, хоть кажный год рожать стану!

— А силёнок хватит, кажный год-то? — расхохотался Хрюша, запуская руки под тонкое полотно её рубашки.

Демира притянула его к себе, поцеловала горячо и уверила:

— Хватит! И ещё останется!

Пожалел атаман, что про детей ей сказал. Обмолвилась она как-то, что порошок противородный нельзя долго пить. Упредил лекарь, что на всю жизнь можно неплодной остаться. А нынче время вон какое лихое. Демире довершить месть нужно, поквитаться сполна. Никак нельзя сейчас дитя зачинать. А он напомнил ей о том, что и так тяготило.

Она в ту ночь отдавалась ему особенно жарко, всецело, неистово. А после не отпускала, оплела руками и ногами, притянула к себе.

«Как в последний раз», — подумал Хрюша и испугался своих мыслей, погнал их прочь.

— Демира, я тяжёлый. — Он отстраниться хотел, а она лишь крепче к нему прижалась.

— Нет, — прошептала едва слышно, — засыпай…

— Да не уснём мы так! — рассмеялся атаман.

Перевернулся, потащил за собой Демиру, что она на нём теперь оказалась, откинул прядь волос с её лица, вгляделся в глубокую темень глаз.

— Что тебя тревожит? Скажи!

— Ничего, милый! — прошептала она и засмеялась дурашливо, зарываясь носом в его бороду. — Просто жизнь коротка, и я радуюсь близости с тобой!

И опять холодок пробежал по спине атамана. Точно худое пророчество услышал.

— Спи, ласточка, — сказал, огладил её плечи, — утро вечера мудренее. Пройдёт ночь, унесёт тревогу.

Демира никогда с ним не спорила, слушала, как сильного и мудрого учителя. Яростная в битвах, бешеная в погонях, не признающая над собой никаких королей и богов, атаману она подчинялась беспрекословно, с тихой радостью. Её доверие бесконечно трогало Хрюшу, и любил он её безумно, жизни без неё не представляя.

Она подлезла ему под руку, как всегда делала, улеглась удобно. Коснулась губами его обнажённой груди — на поцелуи не скупилась, где достанет, там и поцелует. И всё просто у неё выходило, как и должно быть.

— Спи, ласточка, спи, — повторил атаман, крепче прижимая её к себе.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Хрюша, — отозвался он, прекрасно понимая вопрос.

— Нет, — пояснила Демира, — по-настоящему — как?

— Хрюша меня зовут, — подтвердил он, — спи, милая.

Она сонно зашептала молитву, благодаря Солнце за прожитый день и прося нового рассвета, потом задремала.

Яркий свет пробудил Демиру. Она приподнялась, взглянула в оранжевое зарево, пылающее в щелях оконных ставен, потёрла глаза и опустила голову обратно на подушку, желая досмотреть прерванный сон. И тут же вскочила, осознав страшную явь.

— Хрюша! — тряхнула атамана. — Проснись! Беда!

Он вскинулся и тотчас слетел с постели.

— Одевайся! — приказал, хватая порты.

С улицы доносились крики, беготня. «Не пожар это!» — поняла Демира.

— Хрюша! — Её голос сорвался, прозвучал глухим стоном.

Он обернулся. Лишь на миг пересеклись их взгляды, но Демира успела увидеть в его глазах отражение всех прожитых с нею дней, с того зимнего вечера, как приехала она в Кирхук, и доныне.

Едва успели рубахи натянуть, в штаны впрыгнуть да в сапоги босые ноги всунуть, как в комнату вбежал Халзан.

— Атаман, измена! — прокричал, прислонился к стене, выдыхая, опустил замаранный кровью меч. — Государевы солдаты в городе!

— Ты ранен? — метнулась к нему Демира.

— Цел, — отозвался он, отёр мокрый лоб, — поспешите! Нужно уходить, бой не выстоять, их слишком много!

Они бросились к двери одновременно, атаман и его ученица-супружница. И остановились, схватили друг друга за руки, взглянули глаза в глаза. Демира рванулась к Хрюше, но на них смотрел Халзан. Он тотчас же отвернулся, побежал по лестнице вниз, но она помнила, что сказал атаман накануне. «Он тебя любит». И проморгала миг, не решилась, а потом уже поздно было. Хрюша лишь сжал крепче её ладони, отпустил и побежал вслед за братом. И не поцеловала его Демира, в этот последний прощальный раз не поцеловала.

Выскочила на улицу, сшиблась грудью с Булатом. Он придержал её, прижал на миг к себе, огладил торопливо по лицу, по плечам, схватил за руку, потянул.

— Туда, Демира, туда! — Толкнул в закоулок меж домами. — Быстрее! Хрюша!

— Тут я! — откликнулся атаман.

— Давай к болоту! Город полон солдат! С двух сторон вошли! Кто-то открыл ворота, пока мы спали!

— А дозорные? — спросила Демира.

Булат вёл их тёмными переулками, крики солдат слышались позади, бряцанье оружия, брань и проклятия, алые сполохи освещали ночное небо. Дым стлался над городом, в носу першило от запаха гари.

— Перебиты или перетравлены дозорные! — отозвался меньшой, тяжело дыша от быстрого бега. — Я от Задорки своей шёл да думал, до Чаруши дойтить аль не будить уже, ночка тёмная!