Любимая таю императора - Вера Ривер

Великая, непростительная глупость. Сентиментальная дура из дешёвого борделя.

Идём по коридору в тишине, нарушаемой только скрипом половиц под нашими ногами да далёким кваканьем лягушек в пруду. Проходя мимо большого окна, выходящего в сад, слышу звук — чистый, пронзительный, неземной. Соловей поёт свою ночную песню, одинокую трель, полную щемящей тоски.

Останавливаюсь невольно. Подхожу к окну. Смотрю.

Сад залит бледным лунным светом — чёрные силуэты сосен, белые пятна гравия на дорожках, серебристые пятна теней под карликовыми клёнами. И там, на извилистой тропинке среди камней и мха — фигура.

Мужчина в тёмном кимоно прогуливается неспешно, размеренно, держа руки за спиной, сложив их в характерном жесте созерцания. Седые волосы собраны в традиционный узел.

Такэда-сама. Хозяин дома. Он идёт по саду посреди глубокой ночи, когда все спят или притворяются спящими. Слушает пение соловья, который сидит где-то в ветвях старой сливы. Голова его чуть приподнята, обращена к невидимым мне веткам.

Рэн бесшумно останавливается рядом со мной, не произнося ни слова. Молча смотрит туда же, куда направлен мой заворожённый взгляд.

— Такэда-сама всё ещё бодрствует в такой поздний час, — шепчу я почти беззвучно, сама не зная зачем. Слова срываются с губ сами собой, нарушая ночную тишину сада.

— Он давно уже не спит по ночам, — тихо отзывается Рэн, говоря почти шёпотом, едва шевеля губами. — Уже много лет. С тех пор, как умерла его жена. Выходит в сад, слушает угуису, вспоминает то, что было.

Мужчина в саду останавливается под деревом. Поднимает голову, запрокидывая её, чтобы лучше видеть луну, висящую над чёрными силуэтами крыш. Лицо его погружено в тень, но вся поза излучает печаль — глубокую, старую, въевшуюся в кости за годы одиночества.

Внезапное лёгкое прикосновение к моему плечу — почти несуществующее, эфемерное, словно ночной мотылёк на мгновение присел на ткань и тут же испуганно упорхнул. Но кожа предательски вспоминает тепло чужих рук. Жжёт там, где всего секунду назад были его пальцы. Считаю секунды после этого короткого прикосновения — раз, два, три, четыре, пять — а приятное тепло всё никак не уходит, не растворяется.

— Пойдёмте, Нана-сама. Вам нужно отдохнуть. И протрезветь.

Протрезветь. Вернуться в реальность. Забыть эту странную ночь.

— Отведи меня к Такэда-сама, — прошу я, не отрывая взгляда от фигуры в саду.

Рэн молчит. Потом вдох — медленный, как у человека, готовящегося к трудному разговору.

— Нана-сама, — голос его осторожен. — Ночь глубока. Такэда-сама ценит своё уединение в эти часы. К тому же вы устали, выпили...

Поворачиваюсь к нему. Мир качается — море внутри головы поднимается волной, опускается, снова поднимается. Но сквозь эту качку вижу его лицо, освещённое бледным лунным светом, просочившимся в коридор.

— Утром мы снова будем притворяться, — говорю медленно. — А сейчас есть возможность узнать правду.

— Это опасно, — Рэн качает головой, но не решительно, скорее задумчиво. — Правда опаснее любого меча.

— Знаю.

Он стоит неподвижно, но что-то меняется в его позе — едва заметное, как дыхание ветра меняет направление, не переставая быть ветром.

— Я не могу вам помочь, — произносит наконец, и в голосе слышится не отказ, а сожаление. — Если я приведу к нему пьяную гостью посреди ночи... это предательство доверия.

Смотрит на меня долго. Борьба происходит внутри, но лицо остаётся спокойным, как поверхность пруда в безветренный день. Только в глазах — в этих зелёных глазах что-то колеблется.

— Делайте, что считаете нужным, — говорит он, отступая на шаг. — Я не видел вас. Я смотрел в другую сторону.

Иду к двери, ведущей в сад. Ноги слушаются плохо, хакама путается между ног, но я добираюсь. Отодвигаю сёдзи. Влажный ночной воздух врывается внутрь, пахнущий мокрой землёй и цветущим жасмином.

Рэн не останавливает меня. Просто стоит, смотрит, как я выхожу.

— Нана-сама, — окликает он тихо, когда я уже сделала несколько шагов. — Будьте осторожны. Такэда-сама… он добрый человек. Но даже у доброты есть пределы.

Оборачиваюсь. Киваю. Иду дальше.

По лунной дорожке. К человеку, который слушает пение соловья.

Такэда-сама стоит под деревом, спиной ко мне. Но слышит шаги — как не услышать, когда ночь такая тихая, что даже дыхание кажется громким.

— Такэда-сама, — голос мой звучит странно в ночной тишине, где до этого были только соловей и шёпот ветра в листьях сливы. — Простите, что нарушаю ваше уединение. Но мне нужно поговорить. Честно.

Он поворачивается ко мне медленно, величественно, словно актёр традиционного театра Но, отрепетировавший каждый жест до совершенства.

— Честно? — повторяет он задумчиво, медленно произнося каждый слог, и в его негромком голосе слышится что-то похожее на глубокую печальную усмешку. — Вам нельзя быть честной. Вы же ойран высшего ранга. Честность убьёт вас быстрее любого яда. Честность — это роскошь, недоступная женщинам вашей профессии.

— А вам? — спрашиваю, садясь на каменную скамью рядом с ним, не дожидаясь приглашения. Холод камня проникает сквозь тонкий шёлк хакама, заставляет кожу съёжиться. — Вам можно быть честным?

— Можно, безусловно можно, — отвечает он медленно, задумчиво, продолжая смотреть не на меня, а куда-то вдаль, в непроницаемую темноту дальних уголков ночного сада, где лунный свет уже не достаёт. — Но не нужно. Старику, потерявшему всё, что имело значение, честность — роскошь бесполезная. Как дорогое кимоно для мёртвого.

Молчим. Холод ползёт выше — от бёдер к животу, к груди. Дрожь пробирает, но стискиваю зубы, не показываю.

— Зачем я была вам нужна? — спрашиваю наконец, когда тишина становится невыносимой. — И при чём тут клан Хара?

Он поворачивается ко мне так резко, что я вздрагиваю.

— Хара... — произносит он почти шёпотом, словно само это имя физически обжигает язык. — Предатели императора. Их имя умерло вместе с ними. Их кровь смыта с земли. Их потомки стёрты из всех записей. Их не существовало и нет.

— Но вы их помните, — говорю.

— Я многое помню. Слишком многое для одного человека.

Он отворачивается снова, смотрит туда, где в ветвях сливы сидит невидимый соловей.

— Вы должны притворяться, Нана-доно, — говорит он медленно, отчеканивая каждое слово, — что никогда не слышали имени Хара. Как я притворяюсь, что вы — настоящая Нана Рэй.

Моё сердце внезапно замирает в груди. Полностью перестаёт биться на один бесконечно долгий удар. Два мучительных удара. Три. Потом судорожно возобновляет свою работу, но теперь слишком быстро, слишком громко, слишком неровно. Кровь болезненно стучит в висках.

Он улыбается — тонко, невыразимо печально, без малейшей радости или тепла.

— Когда в середине акта меняют актрису, — продолжает он, не глядя на меня, — порядочный зритель сделает усилие и не заметит этого. Продолжит смотреть представление, как будто