Любимая таю императора - Вера Ривер

У О-Цуру — четыре. Она проиграла.

— Пей! — смеются остальные.

О-Цуру берёт чашку. Сакэ горячее — пар поднимается. Она выпивает залпом. Лицо краснеет мгновенно. Закашливается.

— Желание! — говорит господин Такэда. — Моё желание — спой нам песню. Любую.

О-Цуру смущается. Качает головой. Но все хлопают, требуют. Она встаёт. Поправляет кимоно. Начинает петь — тихо, дрожащим голосом.

Поёт старую песню о рыбаке и морской деве. Голос слабый, но мелодия красивая. Все слушают. Когда заканчивает — аплодируют. Она кланяется, садится. Счастливая.

Второй раунд.

Проигрывает телохранитель Хаяси — у него всего три точки.

Пьёт сакэ без выражения, как воду. Не морщится.

— Желание! — госпожа Фудзивара улыбается. — Расскажи, как получил шрам на руке.

Он трогает кисть. Усмехается:

— Драка в таверне. Пять лет назад. Пьяный ронин с ножом. Я был быстрее — он мёртв, я со шрамом.

— Романтично, — смеётся кто-то.

— Очень, — соглашается Хаяси сухо.

Третий раунд.

Проигрывает молодой повар. Выпивает сакэ — давится, слёзы на глазах. Крепкое.

— Желание — станцуй! — кричит садовник.

Повар встаёт. Пытается танцевать — нелепо, смешно. Машет руками, приседает. Все смеются. Он тоже смеётся, падает обратно на подушку.

Четвёртый раунд.

Проигрываю я.

Тишина на секунду. Все смотрят. Нана Рэй проиграла.

Беру чашку. Сакэ горячее, обжигает губы. Пью быстро. Алкоголь растекается внутри — жар, резкость.

— Желание, — говорит Огуро. Смотрит на меня. В глазах — огонёк. — Расскажи нам... о самом счастливом дне твоей жизни.

Самый счастливый день.

Я не знаю, какой был самый счастливый день у Наны. Не знаю.

Молчу три секунды. Пять. Думаю.

Потом говорю:

— День, когда я впервые увидела цветущую сакуру. Мне было четыре. Весна. Я шла с матерью по храмовому саду. Деревья были все розовые. Лепестки падали как снег, только тёплый. Я смеялась. Ловила лепестки. Мать тоже смеялась. Мы были счастливы.

Ложь? Или правда? Может, это был мой день. Мики. Может, Наны. Не помню. Всё смешалось.

Все кивают. Довольны ответом. Красиво. Трогательно. Огуро смотрит — долго. Потом кивает. Тоже доволен.

Игра продолжается.

Седьмой раунд.

Кости катятся по столу — звенят, отскакивают друг от друга. Все наклоняются, считают точки.

Господин Такэда смотрит на свои кости. Лицо каменеет. Три точки. Всего три.

Я смотрю на свои. Пятнадцать.

Тишина за столом на три удара сердца. Все понимают: хозяин проиграл. Гостья выиграла.

Господин Такэда медленно тянется к чашке с сакэ. Наливает себе до краёв. Выпивает залпом. Ставит чашку на стол с негромким стуком.

— Ваше желание, Нана-сама, — произносит он ровно. Слишком ровно.

Я смотрю на него. Сакэ в крови. Голова лёгкая. Язык развязан. Вопрос, который сидел внутри неделями — вырывается сам:

— Зачем вы искали меня? — говорю тихо. — Именно меня. Не ойран. Не другую девочку. Не просто ученицу гейши. Меня. Зачем вы меня забрали?

Стол замирает. Все, кто секунду назад смеялись, болтали — молчат. Служанки, повар, садовник — все смотрят вниз, в татами, будто их здесь нет.

О-Цуру бледнеет. Губы шевелятся беззвучно — молится, наверное.

Госпожа Мори прикрывает глаза. Одной рукой сжимает край своего кимоно.

Огуро смотрит на Такэду. Лицо нечитаемое. Ждёт.

Рэн сидит еподвижно. Только глаза стали внимательнее, настороженнее. Рука легла на рукоять меча, почти незаметно.

Господин Такэда смотрит на меня долго. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом улыбается. Тонко. Печально.

— Потому что ты хорошая актриса, Нана-сама, — произносит он спокойно, негромко. — Лучшая, что я видел за тридцать лет.

Это всё. Больше он ничего не говорит. Берёт веер — тот самый, что всегда с собой. Раскрывает. Обмахивается. Будто разговор окончен.

Но это ничего не объясняет. Совсем ничего. Хорошая актриса? Что это значит? Почему именно она? Почему Нану искали? Хочу спросить ещё. Хочу требовать ответа.

Но Огуро кашляет. Предупреждающе. Не сейчас. Не здесь. Не при всех.

Я замолкаю. Опускаю взгляд. Нана знает, когда остановиться.

— Следующий раунд, — объявляет господин Такэда весело, будто ничего не произошло. — Кто бросает кости?

Девятый раунд.

Проигрывает Рэн. Смотрит на свои кости без выражения. Наливает себе сакэ. Выпивает. Не морщится, но на скулах проступают красные пятна. Алкоголь действует.

— Желание! — повариха, полная женщина лет сорока, хихикает. Щёки румяные, глаза блестят от выпитого. — Поцелуй любую женщину в этой комнате! Любую! Выбирай!

Рэн замирает. Чашка в руке. Смотрит на повариху — долго, тяжело.

— Нет, — говорит коротко.

— Как — нет? — она смеётся. — Это игра! Правила! Проиграл — исполняй!

— Я отказываюсь от этого желания.

— Нечестно! — вмешивается садовник, тоже пьяный. — Все исполняли! Ты тоже обязан!

— Правила есть правила, — кивает господин Огуро. Усмехается. — Или ты выше правил, Рэн-сан?

Рэн молчит. Челюсть сжата. Рука на рукояти меча — снова, инстинктивно.

— Давай, давай! — хлопают в ладоши. — Выбирай! Хоть повариху, хоть служанку, хоть...

Взгляды скользят на меня. Не говорят вслух, но все думают.

Рэн встаёт. Медленно идёт по комнате. Мимо госпожи Фудзивары — она смотрит в сторону. Мимо служанок — они хихикают, прячут лица в ладони. Мимо О-Цуру — она застыла, глаза огромные.

Останавливается передо мной.

Все за столом затихают. Дышать боятся.

Он смотрит на меня сверху вниз. Лицо каменное. Только глаза живые — в них что-то мелькает.

Наклоняется. Медленно. Я вижу каждую деталь — веснушки на носу, шрам на подбородке, который раньше не замечала. От него пахнет сакэ — резко, горячо. Губы касаются моих. Коротко. Сухо. Целомудренно почти как брат сестру.

Но всё равно мир качается. На секунду. Одну.

Он отстраняется. Выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери — быстро, почти бежит.

— Куда? — окликает Огуро резко.

— Подышать, — бросает Рэн через плечо. — Душно здесь.

Сёдзи открываются. Закрываются за ним. Шаги удаляются по коридору.

За столом — гробовая тишина. Три секунды. Пять. Потом повариха фыркает:

— Ну и поцелуй! Как монах в храме! Меня муж страстнее целует!

Смех. Облегчённый, громкий. Все подхватывают. Напряжение спадает.

Только я не смеюсь. Сижу. Смотрю на закрытые сёдзи.

На губах — привкус сакэ. Чужого. Его.

Одиннадцатый раунд.

Все уже пьяные. Слова путаются. Кости катятся криво. Смех громкий, почти истеричный.

Я бросаю кости. Плохо. Четыре точки. Огуро бросает. Четырнадцать.

Он выиграл. Я проиграла.

Наливает мне сакэ сам — полную чашку. Подаёт. Пальцы касаются моих на секунду дольше, чем нужно.

Пью. Горло горит. Голова кружится. Сколько уже выпила? Пять чашек.

— Желание, — говорит Огуро. Голос низкий. Только для меня — остальные не слышат, шумят, смеются. — Приди ко мне сегодня ночью.

Я смотрю на него. На это лицо — довольное, хищное. На глаза — тёмные, голодные.

— Это... это не игровое