Любимая таю императора - Вера Ривер

Лошади двинулись. Качнулись. Почти тронулись.

— Остановитесь! Остановитесь! — крик извне, женский, задыхающийся.

Извозчик резко тормозит, что я ударяюсь плечом о стенку. О-Цуру вскрикивает.

Раздвигается занавеска. В проёме девушка в кимоно цвета увядшей сливы. Лицо красное, дышит часто. В руках свёрток, перевязанный шёлковым шнуром. Печать на шнуре — императорская хризантема.

— Для уважаемой Наны, — выдыхает она, протягивая свёрток. — От его высочества принца Ясухито. Срочно. Передать лично в руки.

Принц. Тот самый, перед которым я упала в поклоне, рассмеялась истерически, сломалась. Тот, кто убежал, как от прокажённой.

Беру свёрток. Тяжёлый. Разворачиваю шёлк. Ломаю печать. Разворачиваю. Иероглифы ровные, изящные, написаны тонкой кистью:

"Достопочтенной Нана Рэй.

Прошу простить мою поспешность во время нашей последней встречи. Я вёл себя недостойно. Хочу исправить впечатление о себе.

Приглашаю вас на празднование Нового года в императорский дворец. Февраль, первая неделя. Детали сообщу позже.

Буду ждать вашего согласия.

С уважением,

Принц Ясухито."

Перечитываю. Раз. Два. Три раза. Слова не меняются.

Императорский дворец. Празднование Нового года. Принц приглашает меня. После того истерического представления.

Служанка ждёт, переминается с ноги на ногу.

— Что передать его высочеству? — спрашивает робко.

Складываю письмо обратно. Смотрю на неё спокойно, хотя внутри всё кипит.

— Передай, что я напишу ответ, когда доберусь до Киото. Благодарю его высочество за приглашение.

Служанка кланяется низко, почти до земли. Убегает, поднимая пыль.

Занавеска закрывается. Трогаемся. Качка мерная, убаюкивающая.

Госпожа Мори сидит напротив. Смотрит на письмо в моих руках. В глазах любопытство, жадное, почти хищное. Молчу. Держу письмо на коленях.

Она не выдерживает. Тянется. Выхватывает письмо из моих рук — быстро, грубо, без притворной вежливости.

Читает. Глаза бегают по строчкам. Вижу удивление — брови ползут вверх. Потом огорчение — губы поджимаются. Потом что-то ещё — расчёт? облегчение?

— Императорский дворец, — говорит она медленно, возвращая письмо. — Празднование Нового года. Принц... хочет исправить впечатление.

— Да, — коротко отвечаю.

Она смотрит на меня долго. Изучает лицо, будто видит впервые.

— Что, госпожа Мори? — спрашиваю, и в голосе яд. — Теперь снова станете любезной? Теперь снова будете бояться, что я что-нибудь выкину и господин Огуро вам не простит это? Теперь я снова вам нужна?

О-Цуру вздрагивает, отводит взгляд.

Госпожа Мори не отвечает сразу. Смотрит в окно — за тонкой занавеской проплывают дома, деревья, люди. Токио остаётся позади.

— Ты всегда была мне нужна, Нана, — говорит наконец. Голос ровный, формальный. — Просто иногда ты забываешь, зачем здесь. Приходиться напоминать.

— Чтобы быть куклой Огуро, — отвечаю.

— Чтобы быть самой дорогой куклой в Японии, — поправляет она. — Разница существенная.

Складываю письмо. Прячу в рукав. Перстень пропал, но письмо останется со мной. Доказательство. Что я всё-таки чего-то стою. Что даже после срыва, после истерики принц императорской крови захотел видеть меня снова.

Токио исчезает за поворотом дороги. Впереди — Киото. Старый город, где всё началось. Где я украла жизнь мёртвой девушки из колодца.

Замыкается круг. Или открывается новый виток спирали?

Госпожа Мори смотрит в окно. О-Цуру всхлипывает тихо. Рэн снаружи, невидимый, но ощутимый.

А я держу письмо в рукаве и считаю.

Потому что считать — это единственное, что я умею делать, когда мир вокруг сходит с ума. И когда я сама схожу вместе с ним. Раз, два, три...

Исполнение желаний

Исполнение желаний

Дорога обратно всегда кажется короче. Кто-то замечал? Туда — бесконечность, каждый поворот в новинку, каждый холм — открытие. Обратно — будто земля сама сворачивается под колесами, торопится вернуть тебя на место.

Или это потому, что багаж остался там? Подарки, кимоно, веера — всё поедет отдельно, медленным обозом. А мы — налегке. Пустые, как бамбук после того, как из него вылили сок.

Считаю указательные столбы вдоль дороги. Сорок три. Сорок четыре. Сбиваюсь на пятьдесят втором — О-цуру толкает локтем, показывает на что-то за окном. Цаплю в рисовом поле. Белую, неподвижную, как фарфоровая статуэтка. Красиво. Но я уже видела красивое. Устала от красивого.

О-цуру довольна. Светится изнутри, как бумажный фонарь. В феврале снова в Токио. Императорский дворец. Она уже прикидывает, какое кимоно возьмёт для меня. Бормочет себе под нос — лиловое с серебром? Или то, зеленое, что подарила госпожа из Осаки?

Госпожа Мори молчит. Смотрит в окно. Пальцы машинально трогают шрам на щеке. Старая история с ревнивым покровителем. Очень старая. Но я знаю — она до сих пор не привыкла. Каждое утро смотрит в зеркало и удивляется, будто шрам появился вчера.

Едем к господину Такэда Ясумаса. Снова. К тому, кто нашел Нану. Кто искал именно её — не любую таю, не просто красивую девочку. Её. Зачем? До сих пор не понимаю. Может, сегодня пойму. Может, никогда.

Тяжелые, деревянные, с железными заклепками ворота открываются. Считаю заклепки на левой створке. Двенадцать. На правой — тринадцать. Несимметрично. Раздражает.

Повозка останавливается. Скрип колес, фырканье лошади, шорох гравия.

Голос снаружи. Знакомый. Низкий, с хрипотцой. Господин Исидзу Огуро. Запомнила его, хотя говорили нечасто. Три раза? Четыре? Но голос врезался в память острой занозой.

Здоровается с Реном — слышу через стенку повозки. Рэн отвечает что-то односложное. Он всегда односложный с теми, кто выше рангом.

Госпожа Мори выпрямляется. Поправляет волосы — левую прядь за ухо, правую чуть вперед, чтобы прикрыть шрам. Трогает его снова. Привычка. Нервная, выдающая.

О-цуру поворачивается ко мне. Руки — в мои волосы. Поправляет шпильку, которая съехала за дорогу. Приглаживает выбившуюся прядь. Щиплет щеки, чтобы порозовели.

— Должна выглядеть свежей, — шепчет. — Даже если не спала. Даже если ехала всю ночь. Нана Рэй не устает.

Нана Рэй не устает. Нана Рэй не потеет. Нана Рэй не чувствует, как затекли ноги от многочасового сидения. Нана Рэй — не человек. Картинка. Гравюра. Миф.

А я — устала. Потею. Чувствую каждую мышцу, каждую косточку. Но киваю.

Наконец выходим.

Яркий, полуденный свет бьет в глаза. Жмурюсь. Нельзя жмуриться. Нана Рэй смотрит на солнце и не моргает.

Господин Огуро стоит у ворот. И я... я почти не узнаю его.

Кимоно цветное. Бордовое — нет, не бордовое. Глубокий винный цвет, как загустевшая кровь. На ткани — тигры. Золотые, с черными полосами, оскаленные. Три тигра — на груди, на спине, на подоле. Непривычно. Он всегда в темном. Черный, серый, темно-синий.

И лицо другое. Довольное. Отдохнувшее. Морщина между бровей — та, что всегда делала его похожим на злого демона — разгладилась. Он... улыбается? Нет. Не улыбается. Но уголки губ не опущены, как обычно.