Любимая таю императора - Вера Ривер

Я не выезжаю по приглашениям. Отказала чайному дому "Цветущая слива" — там хотели меня на вечер поэзии. Отказала и гостинице "Сосна у воды", где просили исполнить танец с веерами для торговца шёлком из Осаки. О-Цуру передавала отказы с виноватым лицом, будто это она не хотела ехать.

Госпожа Мори поджимала губы, но молчала. Зачем спорить? Деньги уже заработаны, контракты подписаны, миссия завершена.

Дни текут медленно, как мёд из перевёрнутой ложки. Играю с О-Цуру в карточную игру со стихами. Она читает первую половину танка, я должна найти карточку со второй половиной.

Раньше я проигрывала всегда — не знала стихов. Теперь знаю большинство. Память у меня цепкая на всё, что может пригодиться для выживания.

— "Пока я ждала тебя, осенний ветер..." — начинает О-Цуру.

— "...примял траву у моего порога," — заканчиваю я, хватая нужную карточку.

— “Цветы вишни опадают…”

— “…но весна вернётся снова. А вернёшься ли ты?”

— “Рукав намок от слёз…”

— “…но высохнет ли когда-нибудь моё сердце?”

Она улыбается. Грустно. Знает, что скоро мы уедем в Киото.

Иногда сижу с Рэном в саду. Он чинит ограду, которую уже чинил месяц назад. Или точит меч, хотя тот и так острый как бритва. Или просто сидит под сливовым деревом, смотрит в пустоту. С ним хорошо молчать. Не нужно говорить, заполнять тишину словами. Он принимает молчание как естественное состояние, не требует объяснений, не спрашивает "о чём думаете?"

Я перестала спрашивать его про женщин, про его странность — почему не хочет, не может, не чувствует. Уже даже не хочется его соблазнять. Хотя его шея — длинная, с чётким изгибом, когда он наклоняет голову. Его запястья — жилистые, сильные, когда он точит меч. То, как он смотрит — спокойно, внимательно, без желания, но и без равнодушия.

Всё это вызывает во мне странный отклик — не похоть, не желание обладать. Что-то другое. Нежность, может быть. Или просто тихая радость от присутствия.

Но не у него. У него ничего не вызывает отклика. Я для него — работа, задание, обязанность. Красивая обязанность, но не более. Или может даже не красивая. Просто обязанность.

Сидим под сливовым деревом. Середина мая. Воздух сладкий от запаха цветущей глицинии. Едим умэ — абрикосы, только что сорванные. Кислые, вяжущие, но освежающие. О-Цуру принесла их с рынка в маленькой бамбуковой корзинке. Я беру один, откусываю — сок брызгает на губы. Кислота обжигает язык, но приятно.

Рэн ест методично — откусывает мякоть вокруг косточки, потом откладывает косточку на камень рядом. У него уже пять косточек лежит ровной линией.

Солнце поднимается выше. Становится жарко. Я откидываюсь на траву, закрываю глаза. Свет просачивается сквозь веки красными пятнами.

— Госпожа! — голос О-Цуру, звонкий и взволнованный. — Госпожа Мори велела передать — не сидите на солнце! Кожа потемнеет!

Не открываю глаза. Не двигаюсь.

— Передай госпоже Мори, что я слышала, — говорю лениво.

— Но... она сказала именно сейчас... кожа...

— Слышала, О-Цуру.

Она стоит ещё минуту, переминается с ноги на ногу. Потом убегает — слышу шлёпанье её гэта по камням.

Рэн усмехается. Тихо, но я слышу.

— Что смешного? — спрашиваю, всё ещё не открывая глаза.

— Вы стали смелее. Раньше боялись госпожу Мори.

— Раньше она могла меня наказать. Теперь контракты подписаны. Я выполнила задачу. Можно расслабиться.

— До следующей задачи.

— До следующей, — соглашаюсь.

Шаги. Быстрые, решительные. Госпожа Мори собственной персоной.

— Нана! — голос резкий, как удар бамбуковой палкой. — Немедленно в тень! Хочешь вернуться в Киото с кожей крестьянки?!

Открываю глаза. Она стоит надо мной, руки на бёдрах, лицо красное от возмущения.

— Может, хочу, — говорю. — Может, устала быть фарфоровой куклой.

— Не можете себе позволить...

— Могу. Контракты заключены. Министр доволен. Огуро доволен. До следующего задания могу не угождать вам, госпожа Мори.

Её лицо бледнеет, потом снова краснеет.

— Ты... ты...

— Неблагодарная? Дерзкая?

Она открывает рот, закрывает. Потом разворачивается и уходит. Спина прямая, шаги гневные.

Рэн смотрит на меня зелёными глазами, яркими на солнце.

— Это было глупо, — говорит он спокойно.

— Знаю.

— Она отомстит. Позже.

— Пусть. Устала притворяться покорной.

Он кивает. Берёт ещё один умэ. Откусывает.

Я лежу ещё несколько минут. Солнце печёт лицо. Чувствую, как кожа нагревается, краснеет. Завтра будут веснушки, послезавтра загар. Госпожа Мори будет в ярости. Мне всё равно.

Но жара становится невыносимой. Встаю. Неохотно.

— Иду в комнату, — говорю Рэну.

Он кивает. Продолжает есть.

Иду через сад, по коридору. В комнате прохладно, полумрак. Сажусь у окна. Открываю шкатулку — ту, где храню личные вещи. Гребень от Огуро на месте. Тянусь к перстню.

Нет перстня.

Роюсь в шкатулке. Вынимаю всё — гребень, две шпильки, платок. Переворачиваю шкатулку. Вытряхиваю на пол.

Перстень исчез.

Золотой перстень с драконом и иероглифом "удача". Тот самый, что Огуро надел мне на палец. Тот самый, что я носила в "Красный фонарь". Пропал.

Сердце бьётся быстрее. Кто мог взять? О-Цуру? Нет, она не крадёт. Госпожа Мори? Зачем ей? Рэн? Абсурд.

Или...

Или Огуро забрал сам. Или велел забрать. Но зачем? Это был подарок. Награда.

Или метка? Которую теперь сняли, потому что задание выполнено? Сижу на полу среди рассыпанных вещей. Считаю вдохи. Раз, два, три...

Перстень пропал. Что происходит? Почему Огуро играет со мной в эти игры?

И главное — кто была настоящая Нана Рэй? Почему её лицо заставило самурая упасть в поклоне? Или моё?

Закрываю шкатулку. Пустую. Как и я. Ложусь на футон. Смотрю в потолок. Сорок одна трещина смотрит в ответ.

Вечером, когда О-Цуру приходит помочь мне раздеться, я спрашиваю. Стараюсь говорить спокойно:

— О-Цуру, ты не видела мой перстень? Золотой, с драконом?

Она моргает, останавливается с расчёской в руках.

— Перстень, госпожа? Нет, не видела. А где вы его оставили?

— В шкатулке. Где всегда.

Она качает головой, и я вижу — она не врёт. О-Цуру не умеет врать. Когда врёт, краснеет, начинает заикаться, трясутся руки. Сейчас она просто растеряна, искренне не понимает.

— Может, упал? Я помогу поискать...

— Не надо, — обрываю я. — Спасибо.

Жду, пока она уйдёт. Накидываю простое кимоно. Волосы распущены.

Иду искать Рэна.

Нахожу его в саду, как всегда. Сидит под деревом, точит короткий нож. Движения методичные — раз, два, три, четыре взмаха точильным камнем, проверяет остроту большим пальцем, снова точит со скрежетом, от которого ноют зубы.

Это песня ожидания. Нож, который не режет, — это просто украшение, дорогая безделушка для пояса. А его нож не украшение. Он точит его, чтобы чувствовать потенциал насилия, скрытый в металле. Чтобы знать: