Любимая таю императора - Вера Ривер

— Рэн, — говорю, останавливаясь рядом. — Мой перстень пропал. Тот, что Огуро-сама подарил.

Он не поднимает головы. Продолжает точить.

— Не видел, — говорит коротко.

— Ты уверен?

Теперь поднимает взгляд. Зелёные глаза спокойные, холодные.

— Я не беру чужие вещи. И не знаю, где ваш перстень.

Правда. Рэн не врёт. Никогда. Если он говорит, что не знает — значит, не знает. Или не скажет, даже если его пытать.

Иду к госпоже Мори.

Она сидит у низкого столика, пишет что-то кистью на рисовой бумаге. Иероглифы ровные, красивые — годы практики каллиграфии.

— Госпожа Мори, — говорю с порога.

Она не поднимает головы.

— Да, Нана?

— Мой перстень пропал. Золотой, с драконом. Тот, что Огуро-сама подарил.

Она откладывает кисть. Поднимает взгляд.

— Какой перстень? О чём вы?

Кровь стучит в висках.

— Перстень, который Огуро-сама надел мне на палец. При вас. Помните? Когда пришёл с подарками после министра.

Она наклоняет голову, будто вспоминает. Потом качает головой.

— Не помню такого. Может, приснилось? Ты в последнее время... неспокойна.

Лжёт. Она помнит. Я вижу — в уголках глаз, в лёгком напряжении челюсти. И улыбка. Тонкая, едва заметная, торжествующая.

Специально. Она специально врёт мне в лицо.

— Верни перстень, — говорю тихо, но злость закипает внутри, поднимается к горлу.

Госпожа Мори встаёт. Медленно, величественно. Смотрит сверху вниз — она выше меня на полголовы.

— Нана, если не успокоишься, мне придётся позвать доктора. Понимаешь, что это значит? Сумасшедшая таю никому не нужна. А ты... — пауза, многозначительная, —... ты уже была неуравновешенной. После истории с принцем. Один неверный шаг — и твоя репутация погибнет окончательно.

Угроза. Открытая, наглая.

Хочу вцепиться ей в волосы. Сорвать эту идеальность, выдрать пряди из её прически, разбить фарфоровую маску спокойствия. Руки сжимаются в кулаки. Делаю шаг вперёд.

Она не двигается. Смотрит спокойно, почти с любопытством.

Я замираю. Разворачиваюсь. Вместо её волос хватаю край столика. Переворачиваю.

Всё летит. Тушечница, кисти, бумага, чайник, чашки — рассыпается, разбивается, окрашивает пол чёрными кляксами туши и зелёными лужами чая. Грохот оглушительный в ночной тишине.

Госпожа Мори не вскрикивает. Только отступает на шаг, чтобы не испачкать кимоно.

Я ухожу. Хлопаю сёдзи так, что рама дрожит.

В своей комнате сажусь на пол. Дышу часто, неровно. Считаю вдохи, пытаюсь успокоиться. Раз, два, три... Не помогает.

Перстень украли. Или забрали. Госпожа Мори знает, но не скажет. И я ничего не могу сделать. Ничего.

Начинаю искать. Сама не знаю что. Доказательство? Ответ? Что-то, что объяснит всё происходящее?

Рою шкаф. Достаю кимоно, оби, шкатулки. Под ними — ещё одна коробка. Деревянная, потёртая, без украшений. Открываю.

Внутри — бумажки. Много бумажек. Сухие цветочки — хризантема, сакура, глициния. Ленточки — красная, синяя, жёлтая, все выцветшие. Обрывки газет — статья о театре Но, объявление о каком-то празднике, реклама лавки тканей. Гравюра — дешёвая, стёртая по краям, изображает гору Фудзи на закате.

Что это? Зачем хранить весь этот мусор?

Переворачиваю бумажки. На одной — надпись выцветшими чернилами: "Весна, четырнадцатый год Мэйдзи. Первая сакура." На другой: "Лента из волос Йошихары." На третьей ничего не написано, но цветок засушен аккуратно, лепестки целые.

Собирала память. Прямо как я.

Я храню монету от демона из борделя. Нана Рэй хранила цветочки и ленточки.

Обе собираем осколки жизни, пытаясь склеить из них что-то цельное.

Сёдзи раздвигаются. О-Цуру входит тихо, неуверенно.

— Нана-сама... госпожа Мори велела передать... мы уезжаем через день. Послезавтра утром.

Так быстро? Почему так быстро?

— Письмо от Огуро-сама пришло только что, — объясняет О-Цуру, видя мой взгляд. — Сказал — немедленно в Киото. Ваши вещи соберут и привезут потом. В дорогу возьмём только необходимое.

Через день. Послезавтра я покину этот чайный дом, этот город, эту странную, запутанную игру.

Но без ответов. Без перстня. Без понимания, что вообще происходит.

О-Цуру начинает собирать вещи. Достаёт дорожный сундук, укладывает кимоно, складывает аккуратно, перекладывает бумагой.

— О-Цуру, — говорю тихо. — Если найдёшь перстень... золотой, с драконом... верни мне, пожалуйста.

Она кивает серьёзно:

— Конечно, Нана-сама. Обязательно.

Но я понимаю — его нет. Не найдёт она ничего. Перстень исчез так же, как появился. По воле Огуро. Зачем дал — не знаю. Зачем забрал — тоже.

Сижу на полу среди бумажек Наны. Беру засушенную хризантему. Лепестки хрупкие, рассыпаются при прикосновении. Как жизнь. Как ложь. Как всё, на чём я строю своё существование.

Считаю лепестки. Раз, два, три, четыре...

Через день отправлюсь в Киото. В тот чайный дом, где всё началось. Где я украла жизнь мёртвой девушки.

Пять, шесть, семь...

А здесь, в Токио, останутся вопросы без ответов. Мёртвые ронины. Пропавшие перстни. Странные встречи в дешёвых заведениях.

Восемь, девять, десять...

И госпожа Мори с её торжествующей улыбкой. Она знает. Что-то знает. Но не скажет.

Никто не скажет. Лепестки кончаются. Хризантема превращается в горстку пыли на моей ладони.

Завтра последний день в Токио. Послезавтра — дорога.

А там... что там? Считаю до утра. До отъезда. До того момента, когда вся эта токийская глава закроется, но не кончится. Ничего никогда не кончается, просто переходит в следующую страницу.

Следующую ложь. Следующий подсчёт. Раз, два, три...

* * *

Уезжаем как воры. Или как те, кто бежит от чего-то невидимого, но неотвратимого. На лёгке — всего два сундука с необходимым. Остальное обещают прислать потом.

О-Цуру почти плачет. Вытирает глаза рукавом, стараясь скрыть, но я вижу. Она полюбила столицу — широкие улицы, новые здания со стеклянными окнами, европейские магазины, где продают духи и кружева. В Киото всё старое, традиционное, медленное. В Токио — жизнь бурлит, кипит, обещает перемены.

— А вот было бы хорошо, — бормочет она, укладывая последнее кимоно, — чтобы вы приглянулись принцу. Тогда бы остались. А может, он бы показал дворец... императорский дворец, представляете, Нана-сама? Там говорят...

— Замолчи, — обрываю я. Голос резче, чем хотела.

О-Цуру вздыхает. Закрывает сундук. Вытирает глаза снова.

И вот сейчас, когда всё готово, повозка у ворот, сундуки погружены, она почти плачет по-настоящему. Стоит, смотрит на чайный дом, будто прощается навсегда.

Может, так и есть. Может, мы действительно больше не вернёмся сюда.

Рэн с нами. Это хорошо. Безопаснее. На дорогах между Токио и Киото бывают бандиты — те, кто грабит путешественников, не спрашивая, кто они и куда едут. Рэн сидит снаружи, рядом с возницей. Меч за поясом, короткий нож на бедре. Спина прямая, взгляд настороженный.

Мы сидим втроем в просторном паланкине — я, О-Цуру, госпожа Мори. Тесно,