Любимая таю императора - Вера Ривер

— Это моё желание, — перебивает он. — Ты проиграла. Я выиграл. Правила. — Пауза. — Или ты отказываешься? Как Рэн?

Ловушка. Он знает — если я откажусь, все увидят. Все поймут. Нана Рэй отказывает покровителю. Нана Рэй нарушает правила игры.

Нана Рэй — ненастоящая.

Я опускаю взгляд. В чашку. В пустую чашку, где ещё остались капли сакэ на дне.

— Приду, — шепчу.

— Что? — он наклоняется ближе. — Не расслышал.

— Приду, — громче. — Я приду.

Он гладит мою щеку одним пальцем, медленно.

— Жду. После полуночи. Восточное крыло. Третья комната слева. Знаешь, где?

Киваю. Не знаю. Но найду.

— Не заставляй ждать, — он убирает руку. Встаёт. Обращается ко всем: — Игра окончена! Всем спать! Завтра рано вставать!

Все слушаются. Даже хозяин дома. Послушно расходятся — качаются, держатся за стены. Служанки поддерживают друг друга. Повар икает. Садовник напевает что-то непристойное.

Я встаю. Ноги ватные. Голова кружится. О-Цуру подхватывает меня под локоть:

— Госпожа... вы...

— Помоги дойти до комнаты, — говорю. — Просто помоги.

Она кивает. Молчит. Умная девочка. Не задаёт вопросов. Идём по коридору. Медленно. Мир качается или это я качаюсь?

В комнате О-Цуру укладывает меня на футон. Снимает кимоно — верхний слой, потом второй. Оставляет в нагадзюбане.

— Спите, — шепчет. — Я разбужу... когда нужно.

— Когда нужно, — повторяю. Глаза закрываются сами.

Она гасит лампу. Уходит. Сёдзи закрываются.

Тишина.

Я лежу. Смотрю в темноту. Считаю удары сердца. После полуночи. Восточное крыло. Третья комната слева.

Огуро ждёт.

Не хочу идти. Но я проиграла. Это правила игры.

А Нана всегда играет до конца. Всегда.

Восточное крыло

Восточное крыло

Меня будят прикосновением. Лёгким, почти невесомым, как если бы птичье крыло коснулось щеки. О-Цуру склоняется надо мной в темноте, единственная свеча горит где-то в дальнем углу комнаты, её пламя дрожит от сквозняка, отбрасывая на стены из рисовой бумаги тени.

— Госпожа, — шепчет она так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу слова.

Пора. Всего два слога, а за ними — все.

Голова раскалывается. Тупая боль пульсирует за глазами. Виски сдавлены невидимыми тисками, которые с каждым ударом сердца затягиваются всё туже.

Рот сухой, на языке горький привкус, от которого хочется сплюнуть, но даже слюны нет. Сакэ. Слишком много сакэ вчера вечером.

О-Цуру помогает мне сесть, поддерживая за плечи с той осторожностью, с какой поднимают больного ребёнка или очень старого человека. Подносит к губам чашку с тёплой водой. Вода пахнет мятой, имбирем, может быть. Должно быть, она приготовила это специально, чтобы прогнать тошноту, которая подступает к горлу волнами.

Пью медленно. Маленькими глотками. Вода стекает по пересохшему горлу, оставляя прохладный влажный след облегчения. Считаю глотки машинально — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь — и на седьмом мир перестаёт раскачиваться так сильно, будто лодка после долгого шторма наконец вошла в тихую гавань.

О-Цуру работает молча, но руки её говорят за неё — каждое движение отточено годами службы, повторено столько раз, что стало частью мышечной памяти. Вытирает моё лицо влажной тканью, холодной и пахнущей рисовой водой. Ткань скользит по щекам, по лбу, по шее, стирая остатки пота и беспокойного сна.

Проводит гребнем по волосам, они спутались за те несколько часов, что я провела в забытьи, но она не дёргает, не торопится, терпеливо распутывает каждый узелок пальцами, прежде чем провести гребнем.

Поправляет нагадзюбан — внутреннее кимоно, тонкое, почти прозрачное, единственное, что осталось на мне после вчерашнего. Затягивает пояс не слишком туго, но достаточно крепко, чтобы ткань держала форму, не сползала.

Верхнее кимоно не надевает. Причёску не делает. Губы не красит. Я остаюсь почти обнажённой — только один слой шёлка между мной и ночным воздухом, который просачивается сквозь щели в деревянных стенах.

Нана идёт к господину. Зачем ей сложная причёска, для создания которой нужно два часа? Зачем пятнадцать слоёв кимоно, каждый дороже, чем дом бедняка? Всё это всё равно окажется на полу через десять минут — бесполезная груда дорогого шёлка, который потом придётся аккуратно складывать, проветривать, гладить.

О-Цуру отворачивается, когда заканчивает. Не смотрит мне в глаза — так было всегда, когда она готовила меня для этого. Просто показывает рукой на дверь, безмолвный жест, в котором больше смысла, чем в любых словах.

Встаю. Мир качается — раз, два, три качка, как на палубе корабля — потом стабилизируется, встаёт на место, перестаёт ускользать из-под ног. Ноги держат. Пока что держат.

Выхожу в коридор.

Рэн ждёт там.

Стоит у противоположной стены, прислонившись спиной к деревянной колонне, руки скрещены на груди. Одна масляная лампа горит над его головой, тусклая, коптящая, отбрасывающая на его лицо резкие тени, которые делают черты жёстче, старше, чем есть на самом деле.

Он не смотрит на меня сразу, взгляд опущен вниз, туда, где соломенные волокна татами переплетаются.

Когда я появляюсь, он медленно поднимает глаза, будто это требует усилий.

Секунда молчания — тяжёлая, как камень, положенный на грудь.

Потом он отталкивается от стены, выпрямляется и идёт. Просто идёт. Не говорит ни слова, не протягивает руку помощи, не спрашивает, как я себя чувствую. Просто идёт — и я понимаю без слов, что должна следовать за ним.

Мы идём по коридору. Длинному, извилистому, уводящему в глубь огромного дома, который я до сих пор не изучила полностью. Пахнет воском, кто-то недавно натирал полы, наверное, ещё вчера вечером, и чем-то ещё, едва уловимым, чуть сладковатым. Ночные цветы в саду? Или благовония, которые жгут в одной из комнат для какой-то церемонии?

Поворачиваем налево. Проходим мимо закрытых сёдзи — за ними тишина, сон, чужие жизни, до которых мне нет дела и не будет никогда.

Ещё один поворот — направо на этот раз. Коридор становится уже, потолок опускается ниже. Мы входим в восточное крыло, здесь всегда прохладнее, потому что окна выходят на ночной сад, и сквозь малейшие щели в стенах просачивается влажный воздух, пахнущий мокрой землёй.

Считаю шаги машинально, даже не осознавая зачем. Двадцать три. Тридцать семь. Сорок один.

Рэн идёт впереди ровно на два шага — не больше, не меньше, будто вымерял это расстояние специально. Спина прямая, руки свободно висят вдоль тела, но я замечаю, как правая рука держится чуть ближе к боку — там, где в обычное время висит меч. Сейчас меча нет, он оставил его где-то, наверное, в своей комнате или у охраны. Но привычка сильнее сознания.

— Освежился? — спрашиваю тихо. Просто чтобы нарушить это давящее молчание, которое висит между