Любимая таю императора - Вера Ривер

Молчание. Долгое.

— Монеты собрали, — говорит она. — Переплавили. Говорят, из серебра Хара сделали статую Будды для храма в Киото. Искупление, — Усмехается. — Но некоторые монеты всплывают. Редко. Очень редко. Как эта, у тебя.

Смотрит на мой рукав, где спрятана монета.

— Так что если у тебя есть монета Хара, — говорит она медленно, — значит, тот мужчина... он из тех, кто выжил. Или из тех, кто помог им выжить. Или просто нашёл в старом кладе. Кто знает?

Встаёт. Идёт к двери. Открывает.

— Иди, Мики. И не возвращайся. Ты притащила сюда беду один раз. Не надо второго.

Встаю. Разговор окончен. Гребень отдан. Информация получена. Пора уходить.

— Стой, — говорит госпожа Мурасаки.

Замираю у двери. Рука на раме сёдзи.

— Это из-за меня ты теперь ничем не нуждаешься, — продолжает она. — Я тебя Наной сделала. Гребня мало. Нужно ещё кое-что.

Оборачиваюсь медленно. Смотрю на её лицо. На золотые зубы. На жадные глаза.

— Я уже заплатила, — говорю ровно. — Гребень дорогой. Вы сами сказали.

— Гребень — за информацию, — парирует она. — А вот за то, что я рот держала все эти месяцы... за то, что не рассказала, как Нана Рэй на дне колодца лежит... за это надо отдельно заплатить.

Молчу. Считаю до десяти. До двадцати.

— Что вы хотите?

— Не деньги, — машет рукой. — Деньги мне не нужны. А вот кое-что другое...

Встаёт. Идёт к двери. Открывает. Кричит в коридор:

— Мэй! Иди сюда! Живо!

Шаги. Лёгкие. Детские. Топ-топ-топ по половицам.

В дверях появляется девочка.

Маленькая. Семь лет. Может, восемь — трудно понять, худая очень. Кости торчат под тонким хлопковым кимоно. Волосы чёрные, прямые, острижены неровно, будто кто-то резал в темноте, на ощупь. Глаза большие, слишком большие для лица. Карие. Испуганные. Смотрят в пол.

Стоит, сжавшись. Руки сложены на животе. Пальцы переплетены так крепко, что костяшки побелели.

На шее верёвочный след. Старый. Побелевший. Кто-то душил её. Или вешал? Выжила, значит.

— Вот, — говорит госпожа Мурасаки, указывая на девочку, как на товар на рынке. — Купила три недели назад. У торговца. Тот её из деревни привёз. Сирота. Родители умерли — чахотка. Или голод. Какая разница?

Обхожу девочку. Разглядываю. Она не поднимает глаз. Дрожит мелко — вижу, как плечи трясутся.

— Зачем она мне? — спрашиваю.

— Обучишь, таю сделаешь. Или просто служанкой оставишь. Неважно. Главное — из моего дома вышла. Значит, качество. Мои остальные девочки в цене поднимутся. «Смотрите, даже Нана Рэй к госпоже Мурасаки за людьми ходит!»

Понимаю.

Смотрю на девочку снова. Она всё ещё в пол глядит.

— Наверное, она тупая, — говорю. — Или неловкая. Раз вы её отдаёте просто так. Что с ней не так?

— Ничего! — возмущается Мурасаки. — Умная девочка! Быстро учится! Уже неделю здесь — уже полы моет без разводов! Бельё стирает! Воду носит — не капли не прольёт!

Чем больше хвалит, тем больше понимаю — девочка бесполезная. Иначе не отдавала бы.

— Значит, точно бесполезная, — говорю вслух. — Раз вы так расхваливаете.

Госпожа Мурасаки открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня долго. Странно смотрит.

— Это не ты, Мики, — говорит медленно. — Где твой забитый взгляд? Тот, что в пол? Где твоё «да, госпожа, конечно, госпожа, как скажете, госпожа»? — Качает головой.

Молчу. Она права. Старая Мики молчала бы. Брала бы что дают. Кланялась бы в ноги.

Но я больше не Мики. Не знаю, кто я. Но не она.

Смотрю на девочку. Она всё ещё дрожит. Бедняжка. Напугана до смерти.

Думаю быстро. Рэн спросит — где была? Что делала? Нужна причина. Хорошая причина.

«Ездила выбирать служанку для обучения» — сойдёт. Правдоподобно. Нана Рэй могла бы так поступить. Инвестиция в будущее.

— Беру, — говорю. — Пусть будет.

Девочка вздрагивает. Первый раз поднимает глаза. Смотрит на меня — секунду, не больше. Потом снова в пол.

Госпожа Мурасаки довольно кивает:

— Вот и славно! Мэй, собирай вещи. Быстро!

Девочка убегает. Слышу топот ног по коридору.

Мурасаки садится обратно. Закуривает трубку снова. Молчит долго. Дым поднимается кольцами.

— Слухи ходили, — говорит наконец тихо. — Уже после резни. Когда кровь высохла, когда трупы закопали.

— Какие слухи?

— Что никакого отравления не было.

Замираю.

— Как это — не было? Вы же сами сказали...

— Я сказала официальную версию, — перебивает она. — То, что всем объявили. Но на улицах... в тавернах... в публичных домах... шептались по-другому.

Наклоняюсь вперёд:

— Говорите.

— Говорили, что императрица не болела, — продолжает Мурасаки. — Что девочка — та, Юки — ничего не подсыпала. Что её подставили. Специально. Кто-то подложил яд в её комнату. Кто-то рассказал императрице «правду». Кто-то устроил всё так, чтобы Хара обвинили. А император дал добро на резню.

Кровь стучит в висках.

— Кто? — спрашиваю. — Огуро? Это они подставили?

Мурасаки пожимает плечами:

— Не знаю. Может, они. Может, кто-то другой. У богатых всегда много врагов. Хара были слишком сильны. Слишком влиятельны.

— Но если это правда... — начинаю.

— Если это правда, — перебивает она, — то клан Хара уничтожили за преступление, которого не совершали. — Затягивается.

Молчу.

— Это просто слухи, — говорит Мурасаки. — Может, правда. Может, сплетни. Кто теперь узнает? Все мертвы. Или молчат. Молчание куплено золотом. Или страхом.

Топот ног. Мэй возвращается. В руках маленький, тощий узелок. Всё её имущество, видимо.

— Готова, госпожа, — шепчет она.

Встаю. Беру девочку за руку. Холодная рука. Маленькая.

— Идём.

У двери оборачиваюсь:

— Спасибо. За информацию.

— Не благодари, — отвечает Мурасаки. — Просто... будь осторожна. Ты влезла в игру, правил которой не знаешь.

Выхожу. Мэй семенит рядом. Кадзу ждёт у рикши. Видит девочку. Приподнимает брови, но не спрашивает. Умный.

— Домой, — говорю.

— Слушаюсь, Нана-сама.

Сажусь в рикшу. Мэй втискивается рядом. Прижимается к стенке. Узелок на коленях.

Кадзу берётся за оглобли. Трогается. Считаю удары сердца. Раз. Два. Семь. Одиннадцать.

Девочка рядом дрожит. Кладу руку на её плечо. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Не бойся, — говорю тихо. — Теперь ты со мной. Никто не обидит.

Рикша катит по улицам. Мимо лавок. Мимо храмов. Мимо людей, которые кланяются, увидев золотое кимоно.

Нана Рэй возвращается домой. С новой служанкой. И со старой тайной, которая может всех нас убить.

Рикша останавливается у ворот. Кадзу опускает оглобли — медленно, аккуратно, как всегда. Дерево скрипит тихо. Один раз. Два.

— Приехали, Нана-сама, — говорит он, не глядя на меня. Смотрит в сторону. Вежливо.

Не смотрит на меня. Смотрит в сторону, на дерево ворот, на камень ограды. Куда угодно, только не в лицо. Вежливость слуги, знающего своё место.

Выхожу из рикши. Придерживаю край кимоно. Ткань тяжёлая, цепляется за порог, норовит зацепиться. Протягиваю руку Мэй. Девочка смотрит на эту