Любимая таю императора - Вера Ривер

Он помнит. Я вижу это по тому, как он сглатывает.

— Пришло время, — продолжаю я. — Мне не важно, как ты объяснишь это Огуро. Скажи, что я настаиваю. Скажи, что это нужно для моей репутации. Ты справишься.

— А если он откажет?

— Не откажет, — отвечаю я и сама удивляюсь уверенности в голосе. — Ты найдёшь способ.

Рэн смотрит долго. Я успеваю сосчитать два вдоха и три удара сердца, пока он молчит. В глазах у него идёт работа, как у человека, который в голове складывает карту и ищет обходной путь.

— Куда мы заезжаем? — спрашивает он наконец.

— В один храм. Помолиться.

Я говорю спокойно. Ложь даётся легко. Он не просит подробностей.

— Когда выезжаем?

— Послезавтра. На рассвете.

— Понял.

Из дома доносится грохот. Потом стеклянный звон. Голос О-Цуру звучит сдержанно и устало:

— Мэй, это уже пятая чашка…

Следом слышится быстрый виноватый лепет Мэй:

— Там паук был! Огромный! Я испугалась и…

Рэн поворачивает голову на звук. На губах у него мелькает что-то похожее на улыбку. Совсем лёгкая улыбка.

— Интересный выбор служанки, — говорит он.

— Она особенная, — отвечаю я.

— Это да. Особенно неуклюжая.

— Зато искренняя. Она не умеет притворяться. Сейчас это редкость.

— В нашем мире такое не всегда плюс, — замечает он.

— Иногда минусы работают лучше плюсов. Если их правильно использовать.

Я встаю.

— Приготовь всё нужное для поездки, — говорю я. — Предупреди О-Цуру. Она едет с нами.

Он кивает молча.

В коридоре Мэй стоит на коленях и собирает осколки. О-Цуру нависает над ней с подносом и тряпкой. На полу расползается лужа чая и впитывается в доски.

— Простите, простите, простите! — бормочет Мэй. — Он был такой большой! С волосатыми лапами! Он полез прямо на меня!

— Где паук? — спрашиваю я.

— Убежал, — говорит она виновато. — В щель под лестницей.

Я смотрю на щель. Узкая, в палец. Даже маленькому пауку тесно.

— Большой паук?

Мэй мнётся.

— Ну… может, не очень большой. Но точно волосатый. И страшный.

О-Цуру тяжело вздыхает:

— Пятая чашка, Нана-сама. Из хорошего сервиза.

— Купим новый, — говорю я. — Мэй, собирай осколки аккуратно. Потом вымой пол три раза. Возьми разные тряпки.

— Слушаюсь! Три раза! Разными тряпками!

Она так энергично кивает, что снова теряет равновесие. Рука плюхается прямо в чай. Мэй поднимает ладонь и смотрит на неё с таким удивлением, будто рука не её.

О-Цуру закрывает глаза и начинает считать до десяти. Я вижу, как двигаются губы.

Я ухожу в свою комнату.

За стеной Мэй снова говорит слишком громко и слишком искренне:

— О-Цуру-сан, а почему чай зелёный? Трава же зелёная, потому что… ой! Простите! Я опять пролила!

Я закрываю глаза.

Кицунэ

Кицунэ

Утро отъезда. Смотрю вверх на пепельное небо и понимаю, что к полудню пойдёт дождь. Воздух сырой, тяжёлый, он пахнет мокрой землёй и гниющими листьями камфорного дерева во дворе.

Стою у повозки и считаю узлы с вещами. Три. Четыре. Пять. О-Цуру ходит вокруг, проверяет крышки корзин, поправляет верёвки, трогает ткань на узлах. Она делает это привычно и уверенно, как человек, который всю жизнь готовит господ к путешествиям.

Рэн помогает седлать лошадь. Кобыла серая, с белым пятном на лбу, которое напоминает молодой месяц. Она переступает с ноги на ногу, фыркает. Рэн затягивает подпругу, проверяет ремни, проводит рукой по шее. Лошадь успокаивается под его ладонью.

И тут раздаётся крик.

Высокий, пронзительный, он летит из дома и ударяет в сырой утренний воздух. Я бегу, не думая. Каменная дорожка стучит в подошвы. Пролетаю мимо фонаря, мимо мокрых кустов, запрыгиваю на веранду. Доски под ногами отзываются знакомыми скрипами. Третья. Седьмая. Одиннадцатая.

В коридоре на полу лежит Мэй. Под ней расползается кровь. Её много, и она быстро находит щели между отполированными досками. Алая жидкость выглядит чужеродно на тёплом золотистом дереве, как пролитая краска.

В правой руке Мэй сжимает осколок. Большой, острый, изогнутый, как коготь. Я сразу узнаю его. Ваза эпохи Муромати из токонома, та самая, которую госпожа Мори хранит как реликвию. Сейчас от неё остались только куски, разбросанные по полу белыми осколками.

— Я хотела протереть пыль! — рыдает Мэй сквозь слёзы. — Там было так пыльно! Я думала, пока вы собираетесь, я успею! Но она выскользнула! Разбилась! Я хотела собрать осколки, но порезалась! Глубоко!

Она держит левую ладонь раскрытой. Порез идёт через всю ладонь от основания большого пальца к мизинцу. Я вижу мясо. Вижу, как кровь выталкивается толчками. Раз. Два. Три. Я ловлю этот ритм и чувствую тошноту.

О-Цуру уже рядом. Она прижимает тряпку к ране. Ткань темнеет мгновенно, становится тяжёлой и мокрой. Кровь проходит насквозь.

— Нужен лекарь, — говорит О-Цуру. — Срочно. Рана глубокая. Может быть задета жила.

В дверях появляется Рэн. Он оценивает ситуацию одним взглядом. Кровь. Осколки. Мэй. Ваза.

— Я приведу лекаря. Десять минут.

Он исчезает быстро. Я слышу топот по дорожке, потом хлопок ворот.

Через несколько секунд по коридору идут другие шаги. Медленные, размеренные. Я узнаю их раньше, чем вижу хозяйку.

В дверях стоит госпожа Мори. Она смотрит на осколки, потом на кровь, потом на Мэй. Шрам на её лице становится почти белым. Так бывает только при сильном гневе.

— Ваза эпохи Муромати, — произносит она тихо, почти шёпотом, и от этого страшно. — Самая ценная вещь в этом доме. Ей было двести лет.

— Простите! — Мэй пытается поклониться, но О-Цуру удерживает её. — Я заплачу! Отработаю!

— Чем заплатишь? — Госпожа Мори делает шаг вперёд. Потом ещё один. — Твоей жизни не хватит на такую вазу. Десяти не хватит.

Лекарь приходит быстро. Старик с седой бородкой пахнет травами и рисовым вином. Он опускается рядом с Мэй, берёт её руку осторожно, как птицу. Начинает шить. Я считаю стежки вместо того, чтобы смотреть на иглу. Пятнадцать. Шёлковая нить блестит в утреннем свете. Мэй лежит тихо, бледнеет. Губы искусаны до крови, но она не кричит.

— Повязку менять два раза в день, — говорит лекарь, выпрямляясь. — Руку держать неподвижно минимум неделю. Никаких нагрузок, иначе швы разойдутся.

Я плачу ему щедро, почти не торгуясь. Он кланяется и уходит. Запах трав ещё держится в воздухе, смешивается с железным запахом крови.

Смотрю на Мэй, на её перевязанную руку. На О-Цуру, которая собирает осколки в тряпицу. На госпожу Мори, у которой шрам так и не возвращает обычный цвет.

Мэй должна ехать с нами. Теперь не может. Рука не выдержит тряску, кровь пойдёт снова. Оставить её не с кем. В доме нет слуг, кто согласится, кроме О-Цуру, а О-Цуру нужна мне.

Подхожу