Любимая таю императора - Вера Ривер

— Нужно поговорить. Наедине.

Она смотрит холодно, но кивает. Мы идём в её комнату. Там пахнет сухими травами и старой бумагой. На стене висит свиток с каллиграфией, чернила выглядят свежими.

— Мэй не может ехать, — говорю сразу. — Рука. И оставить её не с кем.

— Это ваши проблемы, — отвечает госпожа Мори спокойно. — Ваша служанка, ваша ответственность.

— Я прошу вас присмотреть за ней. Три дня. Может, четыре.

Она смеётся коротко и зло.

— Присмотреть? После того как она уничтожила единственную ценную вещь в доме?

— Я заплачу за вазу.

— И будете должны мне до конца жизни. Вы знаете, сколько стоит ваза эпохи Муромати?

Знаю. Примерно.

— Госпожа Мори, пожалуйста. Мне больше не к кому обратиться.

— К Такэда едете снова, — говорит она задумчиво. — И по пути куда-то ещё. Куда именно?

— Это личное дело.

Она приподнимает бровь.

— У Наны Рэй нет личных дел. Всё, что вы делаете, касается репутации дома.

Молчу. Она права. Но я не могу сказать правду. Не могу сказать, что еду искать настоящее имя мёртвой Наны, чтобы понять, кто и зачем играет со мной в эти игры.

Госпожа Мори начинает ходить по комнате. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Я считаю вместе с ней.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Я присмотрю за девчонкой.

Я выдыхаю, но слишком рано.

— Но вы окажете мне услугу, когда я попрошу. В любое время. Без вопросов.

— Формулировка слишком широкая, — отвечаю я. — Я не могу согласиться на что угодно.

— Тогда ищите кого-то другого, — обрывает она.

Она загоняет меня в угол аккуратно и без суеты. Я вижу, как она это делает, и всё равно не нахожу выхода.

— Ничего противозаконного, — говорю твёрдо. — И ничего, что повредит моей репутации.

Она улыбается краем губ.

— Договорились. Ничего противозаконного. А репутация — понятие растяжимое.

Мне не нравится ни одно слово, но выбора нет.

— Хорошо. Одна услуга. В будущем.

— И плата за вазу.

— И плата за вазу.

— Я тоже умею торговаться, — говорит она с усмешкой. — Не хуже тебя, Нана.

* * *

Дождь начинается ровно в полдень, как я и предсказывала. Сначала редкие капли барабанят по крыше повозки, потом их становится больше. Через десять минут льёт как из ведра. Вода стучит по дереву, по ткани балдахина, по земле. Всё вокруг превращается в серую пелену, сквозь которую едва видна дорога.

О-Цуру сидит рядом со мной, молчит. Она сжимает край своего кимоно, выжимает воду, которая всё равно набирается снова. Балдахин протекает в трёх местах. Я считаю капли, которые падают на пол повозки. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Тридцать. Сбиваюсь и начинаю заново.

Рэн едет снаружи с извозчиком. Его силуэт размыт дождём, но я вижу, как он сидит прямо, не сгибается под потоками воды. Кимоно на нём темнеет, становится тяжёлым. Лошадь идёт медленно, осторожно. Грязь хлюпает под копытами.

Из-за задержки с Мэй мы выехали позже, чем планировали. Вместо рассвета выехали ближе к середине утра. Теперь время работает против нас. До трактира, где должны были остановиться засветло, добираемся только к ночи.

Когда повозка останавливается, уже темно. Дождь не прекращается. Я выглядываю наружу сквозь мокрую ткань балдахина. Вижу низкое деревянное здание с покосившейся крышей. Над входом висит фонарь, но свет в нём тусклый, едва пробивается сквозь потоки воды.

Рэн спрыгивает с лошади. Вода стекает с его плаща, с волос, капает с подбородка. Он подходит к повозке, протягивает руку.

— Выходите. Быстро. Промокнете ещё больше.

Беру его руку. Выхожу под дождь. Холодная вода сразу бьёт в лицо. Кимоно намокает за секунды, становится тяжёлым, липнет к телу. О-Цуру выбирается следом, прикрывает голову рукавом.

Мы бежим к трактиру. Грязь хлюпает под ногами, брызгает на подол. Я слышу, как О-Цуру спотыкается, ругается тихо под нос. Рэн толкает дверь трактира.

Из-за двери выскакивает мужчина. Хозяин, видимо. Невысокий, полноватый, с лысеющей головой. Лицо круглое, красное от возбуждения или страха. Он машет руками, будто отгоняет кур.

— Нет, нет, нет! Уходите! Немедленно! Здесь нельзя!

Я замираю под дождём. Вода стекает по лицу, попадает в глаза. Вытираю их рукавом.

— Что значит нельзя? Мы промокли. Нам нужна комната. И еда.

— Уходите! — повторяет он громче. — Особенно мужчина! Мужчинам здесь нельзя! Совсем нельзя!

Я чувствую, как злость поднимается откуда-то из живота. Я промокла. Я замёрзла. Я устала. И этот человек машет на меня руками, как на бродячую собаку.

— Как вы смеете! — Голос выходит резче, чем я хотела. — Я — Нана Рэй. А это мой охранник и служанка!

Мужчина мнётся, переминается с ноги на ногу. Смотрит на Рэна с опаской, потом на меня.

— Вы не понимаете, госпожа. Здесь... здесь кицуне. Лисий дух. Она охотится. На мужчин. Всех, кто останавливается в этом трактире. Соблазняет. Убивает. Уже трое погибли за последний месяц. Трое!

О-Цуру резко втягивает воздух. Рэн не меняется в лице.

— Меня не соблазнит, — говорит Рэн спокойно. Вода стекает с его волос на плечи, капает на землю. — И не убьёт.

Голос звучит уверенно, почти безразлично. Я смотрю на хозяина трактира. Он качает головой, лицо искажается от страха.

— Все так говорили. Все. И все умерли. Кицуне хитрая. Она приходит ночью. Красивая. Неотразимая. Никто не может устоять.

— Рэн устоит, — говорю я твёрдо. — Он не обычный охранник.

Мужчина колеблется. Смотрит на нас. Дождь барабанит по крыше, по земле. Вода течёт между нами ручьями.

— Если что случится... — начинает он.

— Ничего не случится, — перебиваю я. — А если вы не пустите нас, я отправлю письмо господину Огуро. Лично. Он узнает, что вы отказали мне в крове. Мне, Нане Рэй. Вы знаете, чем это закончится?

Имя Огуро срабатывает как ключ. Мужчина бледнеет. Кивает быстро, несколько раз подряд.

— Да. Да, конечно. Простите, госпожа. Проходите. Только... только будьте осторожны. Особенно ночью. Не открывайте дверь, если кто-то постучит. Даже если голос будет знакомый. Особенно если будет знакомый.

Мы заходим внутрь. Трактир внутри тёмный, пахнет сыростью, дымом, старым деревом. В очаге горит огонь, но он слабый, даёт мало тепла. Несколько столов стоят вдоль стен. За одним сидит старуха, пьёт что-то из чашки. Она смотрит на Рэна долго, потом качает головой и отворачивается.

Хозяин ведёт нас наверх по узкой лестнице. Ступени скрипят под ногами. Третья. Седьмая. Восьмая. Я считаю.

— Две комнаты, — говорю. — Одна для меня и О-Цуру. Вторая для охранника.

— Две комнаты, — повторяет хозяин. Открывает первую дверь. — Это ваша, госпожа. А охраннику... — он колеблется. — Охраннику дам комнату в конце коридора. Подальше от... от других.

Рэн кивает молча. Вода