Любимая таю императора - Вера Ривер

Она может лгать. Она может говорить правду. Кицунэ умеют и то и другое.

Рэн смотрит на неё так, будто видит не женщину, а задачу. Как на узел, который надо развязать. И в этом взгляде тоже есть что-то семейное. Не нежность. Привычка.

— Я пойду, — говорит он.

— Нет! — Слово вырывается слишком громко, слишком резко. Это не голос Наны Рэй — утончённой, сдержанной, правильной. Это крик Мики — уличной девки, которая дерётся за своё, вцепляется зубами и не отпускает. — Нет, Рэн! Я не разрешаю! Ты никуда не уйдёшь!

Он поворачивает голову медленно, как во сне. Бледная полоса лунного света из окна режет его лицо пополам — половина в свете, половина в темноте.

Хватаюсь за последнюю соломинку власти, за единственное оружие, которое у меня есть:

— Это приказ, — говорю твёрдо, как говорила бы настоящая Нана Рэй, привыкшая, что ей подчиняются. — Ты мой охранник. Твоя обязанность — защищать меня. Оставаться рядом.

Рэн отвечает без резкости. От этого больнее.

— Мой начальник господин Огуро. Не вы, Нана-сама.

"Нана-сама" звучит идеально правильно, с нужной степенью почтения и дистанции. Как будто между нами ничего не было. Ни взглядов, ни молчания, ни той странной близости, которую я, может быть, придумала себе в бессонные ночи, считая трещины на потолке.

— Я вернусь до рассвета, — добавляет он. — Обещаю.

Юри уже у двери. Стоит спиной к нам, не смотрит, не проверяет. Знает, что он пойдёт за ней. Не сомневается ни секунды.

Они выходят.

Я успеваю услышать, как по коридору скрипит ступеньки. Те самые, третья и пятая. Потом тишина.

Вскакиваю и подхожу к окну, ставни распахиваю шире, холодный ночной воздух бьёт в лицо. Он пахнет мокрой корой и прелыми листьями, и ещё дымом из очага внизу. Дождя больше нет, но всё вокруг мокрое.

Внизу, у крыльца, две фигуры. Рэн тёмный. Юри светлая. Белая ткань её кимоно лежит на мокрой земле, касается грязи, луж, но не пачкается. Остаётся чистой. Мне становится дурно от этой детали — живот сжимается, горло перехватывает.

Они движутся к лесу за трактиром. Сначала бамбуковая роща, шелестящая на ветру, потом кедры. Узкая тропа, заросшая папоротником, вьётся между ними. В темноте она похожа на шрам — на тот шрам, что идёт по щеке госпожи Мори, белый, давний, о котором никто не смеет спрашивать.

Юри оборачивается. На секунду поднимает лицо к окну. Она видит меня и улыбается.

Потом лес проглатывает их.

Стою у окна. Дрожу от холода, от злости, от страха. Мокрые рукава льнут к коже, пальцы немеют. Но больше всего трясёт от злости. На себя. На свою беспомощность. На то, что не могу удержать даже одного человека, не могу приказать ему остаться, не могу защитить.

— Нана-сама… — О-Цуру подкрадывается сзади на цыпочках, шепчет дрожащим голосом, едва слышным. — Это правда была… кицунэ? Лиса-оборотень?

Не отвечаю на вопрос. Просто поворачиваюсь резко, хватаю её за плечи:

— Дай кимоно. Сейчас. Любое. Дорожное. Тёмное.

— Зачем?

— Я иду за ним.

Она хватает меня за рукав, но пальцы у неё слабые, она боится трогать меня сильно.

— Нана-сама, вы погибнете. Там лес. Там зверь. Там дух.

— Там Рэн, — говорю я. И сразу понимаю, что сказала лишнее.

О-Цуру смотрит на меня так, будто впервые видит моё лицо. Понимает что-то.

— Вы… вы правда…

Не даю ей закончить. Не хочу слышать вслух то, что она поняла.

— Кимоно.

Она кивает и суетится. Открывает узел, вытаскивает тёмное, грубое кимоно, для дороги. Я надеваю его быстро, криво, не попадаю в рукава с первого раза. О-Цуру помогает завязать пояс. Узел выходит туже, чем нужно. Он давит на ребра, но времени перевязывать уже нет.

Я спускаюсь по лестнице. Ступени мокрые, таби скользят. Я хватаюсь за перила.

Внизу темно. В очаге тлеет уголь. За бумажной перегородкой хозяин с женой перешёптываются, боятся выйти. Притворяются, что нас здесь нет, что ничего не происходит.

Я у двери натягиваю соломенные дзори. Пальцы ног сразу мерзнут.

О-Цуру догоняет меня и снова шепчет, уже почти плача:

— Нана-сама, что вы будете делать, если найдёте их?

Я открываю дверь. Холодный воздух бьёт в лицо. В темноте шевелятся ветки.

— Не знаю, — говорю честно и выхожу.

Тропа к лесу блестит мокрой грязью. Лунный свет отражается в лужах и глубоких отпечатки мужских варадзи, тяжёлых сандалий Рэна. Рядом почти ничего нет — только лёгкие, едва заметные следы босых ног. Будто Юри скользила по земле, не касаясь её по-настоящему.

Иду за ними. Считаю шаги, чтобы не думать, не паниковать. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Тринадцать.

С каждым шагом трактир остаётся дальше. Мутный жёлтый свет фонаря у входа тонет в темноте. Лес поглощает меня. Пахнет мокрым бамбуком, грибами, гниющими листьями.

Я не понимаю, зачем иду. Я не понимаю, что смогу сделать, но ноги продолжают идти.

Потому что если кицунэ лжёт, Рэн не вернётся.

А если кицунэ говорит правду, Рэн всё равно может не вернуться.

Тропа сужается, бамбук смыкается над головой, и я иду будто по тоннелю из мокрых стеблей. Капли падают за шиворот, холодными иглами. Дзори скользят на глине, и я хватаюсь за стволы, чтобы не упасть, под пальцами остаётся зелёная слизь.

Ноги мёрзнут. Пальцы уже не чувствуют соломенных ремешков дзори. К без фонаря. Ладонь открытая, приглашающая.

— Пойдёмте, Нана-сама. Вместе быстрее справимся.

— Рэн, — говорю медленно. — Ты помнишь, что случилось? В ту ночь, когда мы играли?

Он улыбается. Лёгкая улыбка, которую я никогда не видела на его лице.

— Конечно помню. Мы целовались.

Правильный ответ. Делаю шаг к нему. Потом ещё один.

— Рэн, — говорю тихо. — Я замёрзла.

Поднимаю руку. Кладу ладонь ему на грудь. Чувствую тепло через ткань. Он смотрит на мою руку.

— Согрей меня, — прошу я.

Беру его руку, подношу к своей груди. Кладу на ткань кимоно, прямо над сердцем.

Настоящий Рэн отдёрнул бы руку. Отступил бы. Отвернулся бы.

Этот не отдёргивает руку. Пальцы скользят по ткани, ищут тепло под кимоно.

— Вы пришли за мной, — говорит он тихо. — В лес. Ночью. Одна.

Голос Рэна и его интонация.

— Я убил кицунэ, — продолжает он. — Ту, что называла меня братом. Она лгала. Хотела заманить меня в ловушку.

Пальцы на моей груди сжимаются чуть сильнее.

— А вы пошли за мной. Рисковали.

Он наклоняет голову, и волосы падают на лицо так, как у Рэна.

— Это честь, — шепчет он.

Он подходит ближе, почти вплотную, поднимает руку к моему лицу,