Любимая таю императора - Вера Ривер

теплыми пальцами касается щеки, ведет линию к подбородку. Наклоняется ко мне медленно. Осторожно. Рэн бы так и наклонялся, если бы решился на поцелуй. Но он бы не решился.

Губы почти касаются моих. Я отталкиваю его, обеими руками в грудь.

Он отступает на шаг. Смотрит на меня удивлённо. Потом лицо меняется.

Плывёт. Растекается. Черты стираются, как мокрая тушь на бумаге. На их месте проступает что-то другое.

Кожа становится серой. Рот расширяется, губы трескаются, обнажают острые зубы. Глаза чернеют полностью, без белков. Изогнутые рога вырастают из висков, короткие. Они. Демон.

— Глупая, — говорит существо. — Могла бы умереть быстро. В наслаждении. Как умирают те, кто идёт добровольно.

Он делает шаг ко мне. Я пячусь. Спина упирается в ствол.

— Теперь будет больно, — продолжает Они. — Я выпью твою кровь. Медленно. Ты будешь чувствовать, как она уходит. Капля за каплей.

Он тянется ко мне длинными, чёрными, блестящими в свете фонаря когтями.

Я не могу двигаться. Ноги не слушаются, приросли к земле. Горло сжато, не могу даже кричать. Только считаю про себя — раз, два, три, последние секунды жизни…

Когти почти касаются моего горла.

И тут из темноты вылетает лезвие.

Оно проходит сквозь шею демона. Одним движением. Я слышу сухой треск, как ломается старая ветка.

Голова Они падает отдельно от тела. Катится по земле. Останавливается у моих ног. Глаза ещё моргают. Рот открывается и закрывается беззвучно.

Тело стоит секунду, две, потом оседает. Падает на колени. Потом на бок. Чёрная кровь разливается по земле. Она не впитывается. Лежит лужей, как масло.

За упавшим телом стоит Рэн. Настоящий. Я узнаю это сразу. Лицо у него жёсткое. Губы поджаты. В глазах злость.

Он держит меч низко, дышит ровно, но чуть чаще, чем обычно. Вода блестит у него на ресницах. Волосы тоже влажные. Значит, он бежал. Быстро. И долго.

Смотрит на меня. Не говорит ничего несколько секунд. Только смотрит, изучает лицо, фигуру, будто проверяет, целая ли я, не ранена ли.

Потом произносит одно слово:

— Нана-сама.

От этого обращения становится легче. Дыхание возвращается. Так говорит только он. Упрямо, формально, правильно. Держа дистанцию, которую не нарушает никогда.

— Вы… — начинает он.

Голос низкий. Ровный. Слишком спокойный для того, что только что произошло.

— Вы пошли за мной.

Я киваю. Не доверяю голосу.

Рэн вытирает лезвие о траву. Кровь Они остаётся на клинке чёрной полосой. Он вкладывает меч обратно в ножны.

— Это глупо, — говорит он. — Даже для обычного человека. А для таю...

Он делает паузу. Смотрит на меня так, будто оценивает, стоит ли продолжать.

— Особенно для таю, которой покровительствует клан Огуро.

Рэн подходит ближе. Останавливается в шаге от меня. Смотрит сверху вниз.

— Вы понимаете, что могли умереть? — продолжает он. — Что если бы я опоздал на минуту, вас бы здесь не было?

Я молчу. Что я могу сказать? Что боялась за него? Что не могла сидеть в комнате и ждать? Что не понимала сама, зачем пошла?

— Нана-сама, — говорит он тихо. — Я не ваша нянька. Я охранник. Но охранять вас невозможно, если вы сами бросаетесь в опасность.

Я смотрю на него и понимаю. Это точно Рэн. Настоящий. Он не пытается меня утешить. Не говорит, что всё хорошо. Он просто говорит правду. Жёсткую, неприятную, необходимую.

— Прости, — говорю тихо.

Он устало вздыхает. Отворачивается.

— Идёмте. Обратно. Пока другие духи не почуяли кровь.

Он поднимает фонарь, который валяется у тропы. Я даже не заметила, когда он упал. Фитиль ещё горит, бумага на стенках размокла и провисла. Рэн прикрывает фонарь ладонью, чтобы огонь не задуло ветром.

— Держитесь за мой рукав, — говорит. — Тропа скользкая.

Я беру его за мокрый, холодный рукав, под которым чувствуется тепло его руки.

Мы идём обратно. Рэн впереди, я за ним. Фонарь освещает путь на два шага вперёд, только грязь и корни, а дальше всё снова превращается в чёрную стену.

— А Юри? — спрашиваю я тихо. — Лисята?

— Юри не существовало, — отвечает Рэн без эмоций. — Это была приманка. Они умеют превращаться. Принимать любой облик. Искать слабости.

Он молчит секунду. Потом добавляет:

— Принимают облик самого дорогого, важного человека.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Не хочу об этом думать.

Мы идём молча. Считаю шаги. На двадцать третьем шаге замечаю, что дрожу. От холода. От страха. От всего сразу.

Рэн замечает тоже, останавливается, снимает накидку и набрасывает мне на плечи.

— Она мокрая, — говорю я.

— Зато ветер не продует, — отвечает он и сразу идёт дальше, не оставляя мне времени спорить.

Я стою секунду. Смотрю на его спину. На то, как он держит фонарь. На то, как ступает по грязи, выбирая твёрдые места.

Это Рэн. Настоящий. Тот, кто не целует. Не утешает. Не говорит красивых слов. Но накидку отдаёт. И оказывается рядом, когда я в опасности.

Мисима

Мисима

Утро приходит серым и мокрым. Небо затянуто тучами низкими и тяжёлыми. Дождь не идёт, но воздух такой влажный, что кажется, будто дышишь водой. Пахнет сыростью и дымом от очагов в деревне, где жгут сосновые дрова.

Мы уезжаем рано. Хозяин трактира суетится у повозки и кланяется низко, слишком низко. Спина сгибается почти пополам, руки складываются перед грудью так, будто он молится. Пальцы трясутся, когда он принимает деньги от Рэна. Монеты звенят тихо, падая в холщовый мешочек. Лицо бледное, под глазами глубокие тени. Не спал, видно. Жена его вообще не выходит.

Садимся в повозку. О-Цуру помогает мне устроиться на узких деревянных скамейках, поправляет подушки, набитые гречневой шелухой, укрывает пледом. Сама садится напротив, поджав ноги под себя, прижимает к груди узелок с нашими вещами.

Рэн садится рядом со мной. Не спрашивает разрешения. Просто садится, занимая место у стенки повозки так, чтобы видеть дорогу через переднюю щель между досками. Рука ложится на рукоять меча сразу, большой палец чуть касается цубы, квадратной гарды с гравировкой. Всегда начеку. Даже утром, уставший, не спавший.

Возница, пожилой мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко, берёт вожжи из конопли и цокает языком. Лошадь фыркает, встряхивает головой, колокольчик на упряжи тонко звенит.

Повозка трогается, качается, скрипит. Колёса вязнут в грязи, вылезают с хлюпаньем, оставляя глубокие борозды.

Трактир остаётся позади. Становится меньше, его крыша из соломы тонет в утреннем тумане. Растворяется, как будто его никогда и не было.

Едем молча первый час. Только скрип колёс, редкое фырканье лошади, команды возницы протяжные и убаюкивающие: «но-но, но-но». Где-то вдалеке каркает ворона, звук резкий и