Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

Много люда доброго и не очень приютил у себя под стенами славный Ладослав. Стекались сюда со всей округи и разжившиеся деньгой селюки, чтобы отведать городской жизни, и зеваки, охочие до приключений, и лихие людишки, потому как где, как не в богатом городе, можно работенку сомнительную найти, а где и кистенем в темном закоулке поорудовать. Разный народ стекался в Ладослав да там и оставался.

И не только от богатств земель окрестных да щедрых на злато и каменья руд северных ширился и рос город. Немало положил на то сил князь молодой, лишь пару лет назад вступивший в свои права. А до того всю жизнь посвятил тому старый князь Веспир, лично ходивший в походы военные да подчинявший воле Ладослава излишне гордые, строптивые деревни и остроги окрест. Да и о красоте не забывал дом княжий. Много зодчих выписывали из соседних городов, дабы строили они чудеса да красоты, возводили великие дома и хоромы. Старались приезжие мастера не только за мзду немалую, но и потому как каждый хотел оставить о себе память в веках. А где то сделать, как не в могучем северном княжестве? Вот и росли дома ввысь да вширь, облеплялись дивными узорами да росписью цветастой, резными ставнями, украшениями таких тонких работ, будто и не из дерева слажены были, а из тончайшего заморского шелка. Каждый хоть немного уважающий себя купец норовил не упасть в грязь лицом перед соседями и нанимал зодчих по своему достатку. Кто забором дивным красовался, расписанным былинными сюжетами, кто аляповатой, но яркой пристройкой на крыше щеголял, а кто и крыльцом изразцовым со ступенями певучими. А те, что совсем побогаче, так заказывали себе на подворье прокапывать воды сточные, дабы не в яму отхожую нужду справлять, а чтобы уносили протоки все то, что каждый человек живой делать должен каждодневно. Порой на такое сходились дивиться всеми соседями. Цокали языками, качали головами, чесали в затылках. Завидовали. Бахвалились да кичились кто чем мог друг перед другом люди.

Полны и шумны были верфи, что обильно раскинулись по берегам озер. Теснились, чуть не толкаясь низкими дутыми боками, ладьи, трепетали на ветрах паруса разноцветные, уводящие в дальние странствия очередных торговцев, набежников или искателей поживы. Ломились от добычи портовые склады, запертые на тройные замки, да сбивались с ног княжьи податники, силясь вести учет богатству навезенному.

И на все земли, от ветреной Юзы и до топких Керстов, гуляла молва об отважных и смелых ратниках, дружине княжьей, об умелых воеводах. Верой и правдой служили они и старому Веспиру, а когда ушел тот в Лес, то и молодому Яславу. И дрожали разбойнички лесные, лишь заслышав на дороге залихватскую песню ратников; хоронились по оврагам, по норам остатки диких племен, почитающих пить кровь человечью, дабы силу обрести; бежали прочь чужестранцы-наймиты, желающие поживиться богатствами земли ладославской. Только зверь дикий, дурной страху не ведал. Так на то он и зверь.

Много лет в мире да процветании стоял Ладослав, в согласии с соседями, наперекор недругам, однако ж все когда-нибудь проходит. Так и теперь настали темные времена, и град сей нынче встал первым оплотом перед собравшимися силами ворога. И понимал молодой князь Яслав, что именно здесь, под стенами родными, решиться должна судьба всех земель русских, потому как коль не остановить врага на подступах, то дурной кровью просочатся они во внутренние пределы, заразят собой всю Русь от края до края.

Как вызналось, что напасть иноземная страшна да многочисленна, что идут с воинами-чужеземцами колдуны неведомые, как пошли вести о первых пылающих деревнях да острогах приграничных, то немало советчиков тихих зашептали ему на ухо: дескать, коль сами одолеем мы ворога, то представь, какая молва пойдет о тебе, князь, да о Ладославе. Всех за пояс заткнем. Первыми станем. Однако ж мудр был Яслав не по годам. Нахмурил он брови крутые и молвил слово. Не поддался гордыне, не стал похваляться перед соседними княжествами, а разослал гонцов по всем землям с призывом о помощи, дабы плечом к плечу родину отстоять, а уж потом вместе и победу праздновать. И стали стекаться в славный Ладослав ополченцы да витязи, что властителями были присланы… из тех, кто откликнулся.

Осень уже толкала рыжим плечом засидевшуюся летнюю сестрицу, норовя занять ее место, когда запыхавшиеся гонцы сообщили, что орда ворогов встала стойбищем за дальней излучиной реки Еси, что от Верви на запад течет.

И вот тогда пошла гулять по городу дурная молва: мол, иноземцев тьма. Да такая, что шатры до самого горизонта. Что великие с ними чернокнижники, способные саму твердь земную встряхнуть, что не страшны им ни стрелы каленые, ни волшба, ни нечисть самая лютая. Нет на их пути преград. А там, где шальные воробьи слухов разносят огонь страха, начинаются пожары ужаса. Да и не заткнуть рот люду честному. И вот уже стали по вечерам робко растекаться воины, еще недавно перекрикивавшие друг друга в корчмах о том, кто больше ворогов на копьеце подымет, потянулись обозы с пожитками слабых духом купчишек, якобы на торговые дела, но все ж всё понимали. Редеть стал еще недавно переполненный богатырями Ладослав. Пустеть. И только почти никто из старожилов местных родных домов не бросил. Даже богатые купцы-пошляки[10], которые, казалось бы, имели столько злата, что хватило бы им в новых землях другой город состроить, посовещались меж собой да и порешили: остаемся. Наше здесь все. А коль кто удумает деру дать, то пусть знает, что речные братья – они по всей Руси ходят, не укрыться трусу будет. Кистень всех найдет.

И вот теперь, в десятый день осени, затрубили с княжьего холма горны призывные, закричали по площадям да рынкам глашатаи, что быть сходу мировому.

Князь зовет всех на вече.

На памяти даже глубоких стариков не бывало такого. Ох, люди добрые, что ж творится!

Нависли над Ладославом черные тучи близкой битвы.

* * *

– Ярось! Да Ярось же, поспешай!

Звонкий детский голос, в котором плескалась дивная смесь нетерпения и обиды, вновь раздался из-за высокого забора, и почти сразу же ему вторил другой, более низкий, уже начавший ломаться басок:

– Ну его, соню, Хмань, пропустим все из-за этого захухри!

Последнее слово было произнесено нарочито важно и значимо.