Кому много дано. Книга 2 - Яна Каляева

— Этого нет. То ли покойник был не в курсе, то ли… даже в своей отчаянной ситуации побоялся поминать босса всуе. Однако на этих двоих материала достаточно — определенно тянет на кол или колесование. Три уже совершенных похищения описаны — без подробностей, но по существу. Не все детали я разобрал…

Тупо смотрю на пустой пакет, где недавно было печенье — сам не заметил, как все сожрал, неловко даже. Собираюсь с мыслями:

— Сейчас, в общем-то, детали не принципиальны. Действовать будем так. У вас же есть камера в служебном планшете? Отфотографируем всю книжку, каждую страницу. При этом оригинал надо каким-то образом переправить из колонии в надежное место…

Вопросительно смотрю на Немцова. Тот слегка улыбается:

— Как то ни странно, у меня до сих пор есть друзья, которым небезразлична моя судьба. И один из них волею Основ дослужился до подполковника в одном из опричных управлений. Я могу отправить ему письмо… вернее, бандероль.

— Опасно, письма в колонии просматривают.

— Хоть это и против правил, кто-нибудь из персонала не откажет мне в любезности и донесет бандероль до почтового ящика в Седельниково. Собственно, милые дамы не раз уже выручили меня таким образом.

Хмыкаю:

— Мы что, доверим свою безопасность Почте России? Ну в смысле Государства Российского.

Немцов смотрит на меня непонимающе:

— Ты на что намекаешь, Егор? Никто не будет рисковать спиной, задерживая корреспонденцию, а в случае утраты бандероли плетьми не отделаешься… А, забыл, что ты… не из этих мест. У вас по-другому?

Потираю глаза — бессонная ночь сказывается:

— У нас, да, по-всякому бывает. Не думал, что одобрю когда-нибудь такие зверские методы наведения дисциплины в казенных учреждениях. Но сейчас нам это на руку. Как только бандероль отправится по адресу, мы потолкуем с обоими нашими фигурантами. У вас ведь здесь тоже есть математическая теория игр?

— Разумеется, — Немцов улыбается краешком рта. — Как и любому, кто чем-либо руководил, мне доводилось применять на практике дилемму заключенных. Правда, никогда прежде — столь буквально.

* * *

— Вы поймите, изначально речь не шла ни о каких похищениях! — Длинный бурно жестикулирует и поминутно поправляет треснувшие очки. — Я полагал, мы будем предлагать молодым магам работу, статус, будущее! Можно сказать, поможем тем, кто оступился, найти дорогу в жизни! Просто… по неофициальным каналам.

Подавляю зевок:

— Да-да, я уже понял — это была практически благотворительная деятельность. Но что-то же ты получал, а, Горшков?

Обычно я обращаюсь к персоналу на «вы», но тут уже не тот, как говорится, контекст. Фотографии записной книжки Бени и почтовой квитанции мгновенно сделали Длинного готовым к сотрудничеству и разговорчивым — даже чересчур. Для усиления эффекта Немцов провел краткий ликбез по Уголовному уложению, одни статьи которого предусматривали каторгу («а устроиться везде можно»), другие — чрезвычайно длительные и неприятные казни. И грань между этими статьями определялась во многом тем, кто первым даст показания на подельников. Во-первых, следственные органы ценят чистосердечное раскаяние, во-вторых, многое зависит от угла, под которым они сразу увидят события.

Поэтому Длинный — как, уверен, и Шурик Чернозуб, с которым сейчас в другой подсобке беседует Немцов — скажет сейчас что угодно, чтоб выгородить себя. Вот только мне нужна правда о том, что здесь происходит, а не что угодно…

— Поначалу получал кое-что, — признается Длинный. — Но меньше, чем было обещано. У меня четверо по лавкам, семью на жалованье не прокорм… — должно быть, лицо у меня такое, что Длинный обрывает эту жалобную песнь на полуслове. — Но с лета ничего не платили — мы же никого и не переправили. Я уже надеялся, что все понемногу сойдет на нет, а вот Чернозуб дергался — он задолжал крепко, у серьезных людей на счетчике стоял. Это его была идея с «Эскейпом». И как назло никто не инициировался три месяца, так Чернозуб озверел совсем. Батурина зубами был готов выгрызать, как я его ни отговаривал.

— Эти все подробности ты запишешь. Сколько успеешь. Меня сейчас интересует — Фаддей Гнедич был организатором похищений с самого начала?

Вопрос о главаре я задал в первую очередь — и был даже слегка разочарован ответом. Выходит, пижон Чугай не пытался направить меня по ложному следу, являясь в облике Гнедича.

— Да, он это и предложил. Еще до всякого попечительства, но Гнедичи тогда в силу входили, все думали, что Строгановы уже не вернутся… — Длинный смотрит на меня с опаской, но я сохраняю покерфейс. — И говорю же, это совсем не звучало тогда как похищения. Знал бы, что придется хлороформом ребят глушить — в жизнь не вписался бы в этот блудняк. Фаддей Михайлыч говорил, мол, определим магов в правильные места, всем польза выйдет… Убедительный такой был.

Фаддей? Убедительный? По моим впечатлениям, он и ребенка не убедит отдать конфетку…

— Знаешь, что странно, Строганов? Весной Гнедич как будто другим человеком был. Энергичный — идеи выдавал, что твой фонтан. Всего-то он хотел, на все у него был план… Говорил еще… сейчас припомню… «Мне многое надо, и я много отдам», вот как. А потом уже осенью приезжал — так будто подменили мужика. Спрашивал, почему товар не поставляем — но даже без особого интереса, будто ему все равно.

— А почему ему, на самом деле, не все равно? Суммы, которые ты назвал — по меркам Гнедичей мелочь, они же богаты…

— Гнедичи, быть может, и богаты, но поговаривают, Олимпиада Евграфовна сурова больно, семейство в черном теле держит. А Фаддей… слухи ходят, и сам вроде обмолвился пару раз… он азартен больно… был. Деньги семейные тайком от матери вложил в дело, которое считал верным, а оно возьми да и не выгори. Вот и вздумал поправить финансы, благо как раз тогда дела колонии стал решать. Но попал из огня да в полымя.

Весной Гнедичи уже решали дела колонии… А ведь еще в начале осени многие верили, что Тара под Бельскими. Вот оно как.

Впрочем, теперь у меня есть окорот на Гнедичей. Фаддей — старший мужчина в семье и глава рода… формально, по крайней мере. Это же надо так бояться родную мать, чтобы впутаться в аферу с работорговлей — лишь бы не признаваться в нецелевом вложении семейных средств. Более того, в этой афере расплатиться собственной природой, превратившись из активного обаятельного жизнелюба в безвольную блеклую тень, живущую какой-то