Кому много дано. Книга 2 - Яна Каляева

— Обалденные, — твердо говорю я. — Как всегда. Танечка, надо поговорить.

— Ну что ты меня пугаешь! Такой взгляд суровый… Будто я что-то натворила!

— Пошли на улицу выйдем. На свежий воздух.

— Может, в дежурку? Там чай у меня горячий, печенье есть домашнее…

— Лучше на улицу.

Танюха, вздохнув так тяжело, будто я ей каторгу предложил, тащится за мной на мороз, нервно мотая в руке полотенце. Накидывает бушлат, но не застегивает — кокетничает даже сейчас. Да с ней-то что случилось?.. Обычно она веселая, как птичка.

И едва мы выходим на крыльцо, из тьмы вырастает стремительная, огромная тень — горбатый угрожающий силуэт.

Я чуть магией с перепугу не треснул, но это… Солтык! За мной выскочил.

Танюха кокетливо ойкает, прижимает руку к груди, а Маратыч, глядя куда-то под крыльцо, торопливо скрипит:

— Макар! Ну ты должен меня понять, как коллега коллегу. То есть, я хотел сказать, как мужчина — мужчину! Короче… Лукич-то Танюшу, конечно, несколько раз приглашал на свидания, но это же ничего не значит! Так, знаки внимания! А у меня-то намерения самые серьезные! Хотя мы с Татьяной пока что не афишируем наши отношения… В смысле, я хотел сказать — начинаем афишировать прямо сейчас!

Гляжу на Татьяну Ивановну — та судорожно накручивает полотенце на кулак, точно сейчас вдарит кому-то.

Кашляю со значением.

— А. Вот как. Ну что же. Поздравляю с началом… афиширования. Коллега, я у вас на секунду похищу предмет ваших серьезных намерений. Татьяна Ивановна, отойдемте? Буквально два слова.

Волоку ее под соседний фонарь. Маратыч мечется у крыльца, точно дикий зверь в клетке — три шага туда, три обратно.

Танюха бормочет, комкая полотенце:

— Макар, ты меня пойми правильно… Я женщина не железная! Солтык — он страшный, конечно, но интеллигентный. Стихи читает… иногда. И такой… крупный! Внушительный! А кхазад — он…

— Да мне всё равно, — прерываю я, даже чересчур грубовато, но время поджимает. — Таня! Ты мне только одно скажи. Честно скажи. Выходит, позавчера вечером, когда Батурин инициировался, Солтык…

— Со мной был, — кивает наша тюремная фам фаталь, и даже в темноте видно, как она покраснела. — Мы… говорили. О литературе. И о жизни.

— А Лукич?

— Ты за кого меня принимаешь, Макар?!!

— Всё-всё-всё, Танечка! На всякий случай спросил. Для полноты картины.

Значит, кхазад соврал. Его ни на встрече попечителя не было… ни тут.

И в этот момент от фонаря доносится вскрик — пронзительный, злобный:

— Уже тут, значит, трешься, ска⁈

Оборачиваемся — картина маслом.

Напротив Маратыча, со встопорщенной бородой, сверкая глазами — и живым, и протезом — стоит Лукич. Точно два дуэлянта! И снежок еще так красиво падает, крупными хлопьями, подсвеченными фонарем… М-да. Только секундантов не хватает.

Выходит, Демьян выпустил и кхазада! Ну а что, мы ведь ему всей камерой помогали рыбу сортировать… И уху ели, хоть и с опаской…

Танюха спешит к этой парочке, расталкивая их в стороны.

— О-ой! Мальчики, не надо! Карлуша-а!

Карлуша — это Лукич.

Кхазад левой, живой рукой хватает Татьяну, притягивает к себе, обнимает за талию. А та и не сопротивляется особо!

Металлическим перстом Лукич тычет в сторону соперника:

— Макар! Он брешет! Нагло брешет!

— Насчет чего брешет? — интересуюсь я, хотя догадываюсь.

— Брешет, что в бойлерной был позавчера вечером! Знаешь, почему я это знаю?

— М?

— Потому что там я тогда был, аппарат запускал. Новую схему опробовал, с дополнительным холодильником! И меня там много кто видел — и Васька-истопник, и Семен из хозчасти. А этот вот, — Лукич сплевывает в снег, — этот не знаю, где был, но точно не там! Брешет! На голубом глазу брешет!

И, произнеся эту пламенную речь, гном победно хватает Танюху за зад. Та его по руке шлепает, но как-то не очень решительно.

Солтык втягивает воздух со свистом, набычился, сгорбился еще больше:

— Так! — поспешно рявкаю я. — Коллеги! Прекратить базар! На нас дети, вообще-то, смотрят!

Ладно, они тут, конечно, не дети уже, однако действительно смотрят — чистая правда. С той стороны к окну корпуса прилипли и Аглая, и Фредерика, и еще с пяток воспитанниц. Разломова явно рвется что-то нам проорать, а кхазадка ее удерживает.

— Меня, в целом, интересовало только одно. Не видел ли кто-то из вас перемещений инициированного Батурина. И всё понял! Лукич был в бойлерной. Солтык, гхм… в другом месте. Шурик спал в камере. Принято! Давайте вернемся домой, пока Демьян добрый. Не будем устраивать тут балаган и подводить его под монастырь. Да?

Лукич с Маратычем переглядываются.

— Ну… Так-то да, верно. Потом разберемся… Тет-а-тет!

— Вы совершенно правы, коллега.

А Танюха, отступив от обоих своих ухажеров зачем-то ко мне, неожиданно выдает:

— Всё правильно! Хоть кто-то умную вещь сказал. Мужики — как дети малые, честное слово! Только насчет Шурика вашего: почему — спал? Я его тут видала, на территории. Не спал он. Шарохался за медблоком, да еще вроде как шкерился. Небось, чтобы на встречу торжественную не загребли.

И добавляет, прищурившись:

— На санках что-то тащил, гобла мелкая. Мешок, что ли? Тяжелый такой — еле тянул. Вот же вредный! Даже работать готов, когда никто не видит и не заставляет. Лишь бы начальству поперек шерсти стать! Демонстративно не работает, а тайком — пожалуйста!

На этой неожиданной ноте я утаскиваю обескураженных Лукича и Маратыча назад в корпус. Кажется, это к лучшему, что они друг с другом не разговаривают! А вот мне есть о чем подумать. И о чем поговорить с Шуриком. Хотя тут, конечно, надо основательно подготовиться к беседе…

Глава 18

Мозговой штурм

— Итак, ситуация патовая, — Немцов старается говорить уверенно, по въевшейся привычке играя роль взрослого среди подростков, но я вижу, что ему не по себе. — Наши враги знают, что мы многое о них знаем. И это действительно так, одного из них мы даже вычислили. Но доказательств нет, а значит, рычагов давления тоже. Если я прямо подойду к Чернозубу, то есть к Шурику, он будет все отрицать, зато поймет, что я о нем знаю. Получается, они могут нас атаковать, а мы их — нет.

Мы сидим в дежурке, в стаканах — остывший чай. В развернутом пакете сохнет домашнее печенье — подношение кого-то из поклонниц Немцова. Мы