Кому много дано. Книга 2 - Яна Каляева

Так вот зачем были эти вроде как препятствия по пути к тайной комнате — монстр, решетка, серебряные монеты… Чугай оценивал, как далеко я готов зайти, то есть — сколько с меня можно запросить.

И просчитался.

Воспоминания — то, что делает меня мной. Я не хочу становиться зомби, как Фаддей Гнедич.

— Иди нахрен с такими запросами, Чугай. Раз заламываешь несусветную цену — иди нахрен. С похитителями я разберусь и без тебя. Сиди тут один и никак не живи.

Интермедия 3

Макар. Чисто колониальный детектив

Прихожу в камеру. Лукич чего-то там чеканит из фольги — судя по характерному постукиванию, очередную звезду. Маратыч завесил свою койку простынкой и сидит тихо, как мышь — медитирует. Или делает вид, что медитирует. Шурик храпит сверху — басовито, с присвистом на выдохе.

— Мужики, давайте чаю попьем, — подхожу к столу, начинаю на нем затевать приготовления к чаепитию.

— Дело, — ворчит Лукич, хотя явно обескуражен обращением во множественном числе.

С недругом, стало быть, чай пить придется — с Маратычем.

А я выставляю на стол пирожки от Татьяны Ивановны — еще теплые, накрытые вафельным полотенцем — и варенье. Сливовое, от Пелагеи Никитичны. Банка литровая, домашняя, с выцветшей наклейкой «Помидоры».

Лукич сопит одобрительно, фольгу отложил. Шурик на верхней полке, наоборот, перестал издавать рулады — значит, тоже учуял. В нашей камере запахи распространяются мгновенно, особенно запахи еды. Маратыч молчит за простынкой, но я уверен, что вылезет.

Во-первых, он сладкоежка — уж сколько раз видел, как уважаемый коллега сахар из столовки тырит. Во-вторых, как это: гном будет варенье жрать, а Солтыку — не достанется? Не будет такого. Его гордость такого не переживет.

И вот через десять минут чай заварен, чашки на столе — и мы сидим в напряжении, прихлебываем. Ну ладно, Шурик не в напряжении. Ему всё равно! Жует себе пирожок.

Пора переходить к расследованию.

Откашливаюсь, словно перед лекцией.

— Варенье у Пелагеи — балдёж, — говорю я преувеличенно радостным голосом, и сам на себя ругаюсь. «Балдёж», серьезно⁈ Это вообще что за слово такое? Его, кажется, сама Пелагея Никитична и употребляла, когда хвалилась урожаем в прошлом году… А ее лексикон не то чтобы впитывает все последние тренды. При воспитанниках не ляпнуть бы — засмеют.

Но продолжаю, стараясь звучать непринужденно:

— … И свежее! Ну в смысле, этого года. Я с ней — с Пелагеей — в медблоке как раз чаевничал, когда Батурин инициировался.

Наблюдаю за сокамерниками. И Лукич, и Маратыч дергаются, когда говорю про медблок и инициацию — Лукич имплантом моргнул, а у Маратыча ложка о блюдце звякнула. Шурик спокойно жует пирожок, макая в повидло для пущей нажористости.

Качаю головой, изображая задумчивость:

— Да-а… Жахнуло тогда знатно, конечно… Пелагея, хоть и не маг, чуть заварник не уронила. Как только вы не заметили?

— В смысле? — пищит Маратыч, и голос у него выше обычного на целую октаву. — Чего не заметили?

— Да я про инициацию же! В смысле, эфир тогда волнами пошел, как цунами почти… Вы в камере были?

Повисает неловкая пауза. Слышно, как в соседней камере кто-то включил радио — оттуда доносится приглушенный голос диктора, читающего сводку происшествий. Никто не спешит отвечать на мой, так ловко поставленный, вопрос.

Вздыхаю театрально.

— Капец, мужики, ну я же стараюсь, создаю атмосферу. Чай заварил хороший, угощение выставил… Но я не могу тут один, как это радио, вещать. Друг с другом говорить не хотите — так хотя бы со мной давайте! А то сидим, как на поминках.

— Дык а чо трындеть-то, Макар… — ворчит кхазад, ловко сминая пальцами кусок фольги. — В том-то и дело, что мы друг другу давно опротивели! Трындеть еще лишний раз… Тошно уже.

А мне неожиданно подыгрывает жующий гоблин. Видать, Шурику тоже осточертела холодная война гнома с Маратычем. Или просто скучно стало.

— В камере! — заявляет он с набитым ртом, — был, ну вроде бы! Спал, наверное! Или дремал. Или думал о вечном. Какая разница?

— Ну ты и соня! Тебя даже эфирный шторм не разбудил?

— Зэка спит — срок идёт, — ухмыляется Шурик, стряхивая крошки с майки. — Самое милое дело в этой богадельне! Лучше всякой медитации, между прочим.

Кхазад и Маратыч молчат. И оба злые.

— Лукич, ну вот ты чем был занят, а? Ничего не почуял?

— Так я же не маг, Макар.

— А это неважно. Там такое было, что ух-х! Ты вот на магнитные бури жалуешься каждый второй день. Значит, инициацию точно заметил бы!

— Магнитных бурь много в этом году, — кивает Лукич, отводя взгляд. — Солнечная активность повышенная.

Но я не даю ему свернуть в сторону:

— Небось, ты тогда попечителя встречал, как все? Свет выставлял, звук настраивал? И как там этот Фаддей — оценил встречу? Доволен остался техническим обеспечением?

Гном кряхтит, ерзает на табурете:

— Не… Не было меня на той встрече… Я, это самое… К бабе ходил, короче.

Делаю губы трубочкой и киваю: к бабе — уважаемо! А не расспросить, как прошло, и вовсе грех. У нас тут не клуб джентльменов. Скорее наоборот!

— Да ла-адно, Лукич! — пихаю его локтем, чувствуя, как напрягается под курткой крепкое плечо гнома. — У тебя ж там тоже имплант? В смысле, в интимном месте?

— Типун тебе на язык! Всё свое, кхазадское!

— А-а, кхазадский имплант… Надежный!

Посмеиваемся.

— И кто же эта счастливица? Ну-ка, колись.

— Иди в жопу, Макар, не скажу.

— Ну уж нет, борода, просим, просим! Сказал Аз, стало быть, говори и Буки. Мы тут друг другу ближе, чем родня. Чего секретничать?

— Точно, глаголь добро, Лукич, — подначивает и Шурик. — Общественность интересуется! А то мы твои похождения сами придумаем, рад не будешь!

Кхазад зыркает на меня странно. В его глазу — живом, не протезе — как будто мелькает смятение.

— Короче… К Танюхе ходил!

— Да ну? К Тане-Ване⁈ — изображаю изумление.

— Йа-а! К ней. Ну, чего уставились? Нормальная баба, между прочим.

И уткнулся бородой в чашку: мол, больше не расскажу.

А Маратыч сверлит кхазада недобрым взглядом из-за простынки. Вот прямо-таки нехорошим! Глаза как